— Я думала, — говорит Мария, глядя в небо — далекое, летнее, безоблачное, — я мучалась тем, что тебе тут страшно одному. Ночами все слышится мне шум камыша и ты один…
— Ко мне приходит цапля, — отвечает Георг.
— Как редко она приходит!
Он ставит Марию на ноги, вода ей по шею, и Георг прижимает ее к себе, его руки бережно держат Марию в кольце объятия.
— А Теринте… он бывает у тебя?
— Только он и бывает. Ты же знаешь…
— Да, — отвечает Мария и смотрит на Георга с обострившейся тревогой.
— Ты чего-то боишься?
Марии не хочется говорить о своих опасениях, она уклоняется от вопроса Георга.
— Тут все так слышно, на воде… Я даже слышу, как плавают в камышах утки.
— Ты что-то хотела мне сказать, Мария?
Она плеснула ладонями по воде, отмолчалась.
— Как вы живете там, в селе?
— Живем… как все, — уклончиво отозвалась она. — Русские еще далеко. Говорят, война еще может долго продлиться. Ты веришь, они придут сюда, русские?
— Верю. Если бы не верил…
— То что?
— Не знаю… Мне трудно сидеть тут, в камышах, и ждать. П р о с т о ждать мне трудно. Ты меня понимаешь?
— Да, — сказала она. — Скажи, твой отец, он был коммунистом?
— Нет. Он был только антифашистом.
— Это одно и то же.
— Нет, не совсем. Может, он был бы коммунистом… позже…
— А ты?
— Теперь я знаю — да.
Она кивнула.
— Он жалел, что был далеко от родины. Он серб, мой отец. Там, в горах, они сражаются против немцев.
Тогда она решилась, сказала то, что хотела сказать раньше:
— Твоя мать снова пьет… Они пьют с Теринте. Потом он уходит. Иногда берет лодку, и все думают, что он уходит рыбачить, но иногда… он ходит из дома в дом, просит, чтобы дали вина. Теринте может проговориться.
— Нет, — успокаивает ее Георг, — Теринте — человек верный. И потом — такой молчун, слова из него не вытянешь.
Мария качает головой.
— Иногда он бывает разговорчив.
Георг смеется:
— Теринте? Он только песни поет. А вот что мать снова пьет… Ты бы сказала… — Он видит ее робкую улыбку и добавляет. — Она собирается ко мне вместе с Теринте, я сам поговорю с нею.
Они выходят на берег, и Георг, глядя на освещенную солнцем Марию, говорит:
— Отроковица… Знает ли отец Варсонофий, что ты будешь матерью?
— Господь поймет и простит, — отвечает Мария и смеется.
Но ее смех глохнет в резком хлопке выстрела.
