На следующий день, около полудня, взволнованная и бледная, дурно выспавшаяся, но торжественно одетая Онирис садилась в личную повозку вместе с госпожой Розгард: им предстояла аудиенция у самой Владычицы Седвейг. Только государыня решала подобные деликатные дела. Всей езды до дворца было буквально с минуту, но не идти же им пешком, в самом деле! Уж для госпожи Розгард точно несолидно, не по статусу.
Владычица Седвейг приняла их в своём просторном кабинете, отделанном в тёмно-бордовых, золотых и белых тонах. Письменный стол был покрыт зелёным сукном. Сама государыня, одетая точно так же просто и строго, как и её дочь, с убранными в узел на затылке тёмными волосами, выглядела старшей сестрой госпожи Розгард, а не матушкой. Довольно густые тёмные брови придавали её облику некоторую суровость, но стоило ей вскинуть их и приветливо улыбнуться, как это впечатление тут же растаяло. Щёки она предпочитала содержать в безупречной гладкости, а глаза у неё были светлые и чистые, умные и в меру строгие. При виде бледной, оробевшей Онирис она растрогалась и, дабы успокоить и приободрить девушку, поприветствовала её очень ласково, поцеловав в лоб.
— Здравствуй, дитя моё, здравствуй, красавица...
У Онирис что-то не заладилось со светским поклоном: ноги заплетались, руки висели, как две сухие лозы, и не знали, куда деваться. Она сама не понимала, почему так растерялась.
— Да моя ж ты крошка... Ну всё, всё, не надо, просто обними меня и поцелуй, дорогая, — шутливо, ласково и по-родственному разрешила эту неловкость государыня.
Слушать доклады она предпочитала, расхаживая из стороны в сторону, вот и сейчас занялась этим, пока дочь излагала ей суть дела. Голенища её щеголеватых сапог поблёскивали при каждом шаге, отражая жаркое пламя в камине.
— Безусловно, злоупотребление родительской властью налицо, — сказала она, когда госпожа Розгард закончила. — Да ещё и использование недостойных уловок... Впрочем, всё это не выйдет за пределы моего кабинета, поскольку дело семейное. Избавим госпожу Темань от публичного порицания, она и так достаточно наказана испорченными отношениями с дочерью... Тот, кто злоупотребляет родительской властью, этой власти может и должен быть лишён частично или полностью. Разумеется, при таких обстоятельствах супруга госпожи Темани, Розгард, может взять на себя исполнение родительских обязанностей — также частично или полностью. Разрешения на отъезд у матушки тебе не обязательно спрашивать, милая Онирис. Она не вправе тебя удерживать. А благословение на свадьбу вместо неё тебе может дать Розгард.
— А смогу я взять с собой батюшку и братцев? — встрепенулась Онирис.
— Злоупотребила властью твоя матушка только в отношении тебя, — ответила государыня. — Значит, власти она лишается тоже только в отношении тебя. А в отношении мужа и младших детей она власть сохраняет, если не станет известно о новых злоупотреблениях.
— Государыня, властью над Ниэльмом матушка тоже злоупотребляет, — сказала Онирис, цепляясь за крошечную надежду. — Она запрещает ему видеться с Эллейв, а они очень друг друга любят и страдают в разлуке... Эллейв оказывает на моего братца благотворное воспитательное воздействие, благодаря ей он определился со своей будущей жизненной стезёй и хочет стать коркомом... Да и вообще они очень привязаны друг к другу, и разлука для них — безусловно, вред и зло!
Седвейг выслушала сочувственно и внимательно, кивая головой.
— Это, конечно, прискорбно, — согласилась она. — Но это вред относительный и косвенный, а в твоём случае вред нанесён прямой, абсолютный и весьма серьёзный, с привлечением недостойных методов — таких, как ложь и клевета. Единственное, что я могу здесь сделать — это вынести твоей матушке строгое предупреждение и настоятельную рекомендацию не препятствовать общению мальчика с твоей избранницей. В остальном же пока нет причин для лишения госпожи Темани родительской власти также и над сыном.
— Но как же они смогут общаться, если Ниэльм останется здесь, а мы с Эллейв будем на Силлегских островах? — с отчаянием воскликнула Онирис. — Для встреч в снах он ещё мал... Только письма и остаются...
Она устало, надломленно опустилась на стул и заплакала, хотя это было нарушением этикета: государыня стояла на ногах. Впрочем, Седвейг не придала этому значения, гораздо больше она была озабочена горем Онирис.
