Они гуляли несколько часов кряду, зашли и в Храм Волчицы, где Онирис встретилась с этим древним чудом наяву. Снова в груди завибрировали отголоски биения огромного глубинного сердца, пол поплыл из-под ног, а в ушах загудела вечность — тысячи и тысячи лет. Глядя в пустые каменные глазницы огромного изваяния, она испустила из своего сердца безмолвную мольбу: «Дорогая Волчица, прошу, сделай так, чтобы у моей Эллейв всё наладилось на службе! Чтобы её повысили, и чтобы она добилась на морской стезе всего, о чём мечтает!»
В груди поднялся гул, ступни Онирис ощутили мелкую дрожь пола, и она ошалело пошатнулась, услышав: «Твоё желание нельзя отменить! Пусть Эллейв вернёт мне мои глаза — тогда у неё будет всё, о чём она мечтает».
Онирис поплавком выскочила из наваждения, но долго не могла освободиться из кокона холодящего, одевающего мурашками оцепенения. Глаза? Значило ли это, что Волчица сама впервые обращалась к кому-то с просьбой?!
Когда они вышли из храма, Онирис потребовалось присесть. Эллейв, обеспокоенная, обняла её за талию и отвела к скамеечке под кроной дерева, окружённой пышными цветниками.
— Милая... Тебе снова нехорошо? Может, домой? — встревоженно заглядывая Онирис в глаза, спрашивала она.
Та, немного подышав медово-сладким, живительным воздухом, собралась с силами и спросила:
— Скажи, ты не знаешь... у Волчицы когда-нибудь были глаза?
Эллейв озадаченно нахмурилась, потеребила подбородок. Её пальцы потянулись к несуществующим бакенбардам, и она, поймав себя на этом, усмехнулась.
— Глаза? Не знаю точно, милая. Насколько мне известно, её обнаружили уже вот такую, с пустыми глазницами, и никто достоверно не знает, было ли в них что-нибудь раньше. Ходят какие-то легенды, что, дескать, глаза у неё были когда-то, но то ли их кто-то выковырнул, то ли ещё что-то с ними случилось...
— Значит, они были, — с уверенностью кивнула Онирис.
— А с чего ты вдруг о них заговорила, родная? — удивилась Эллейв, всё ещё обеспокоенно-нежно сжимая руку жены в своих.
Онирис не сразу ответила. О загаданном желании нельзя никому рассказывать, или оно утратит силу — это она знала. Но можно ли сказать о просьбе Волчицы? Решив всё-таки, что в аккуратной формулировке, без упоминания самого желания, рассказать можно, Онирис проговорила:
— Волчица сказала мне, что ты должна вернуть ей её глаза. И тогда тебя ждёт награда.
— Я? — потрясённо воскликнула Эллейв. — Она так и сказала?! Ты ничего не путаешь?
А у самой глаза так и засверкали, суровые, как предгрозовое небо... Может быть, это он и есть — тот самый шанс отличиться, чтобы карьера снова пошла вверх? Но... Слишком туманно, неопределённо, непонятно! Где эти глаза искать, как достать, как вообще всё это провернуть? Эллейв попыталась вытрясти из Онирис подробности, но та ничего не могла ответить. Она боялась выболтать желание и загубить его этим, поэтому отмалчивалась и отделывалась самой скупой и туманной формулировкой.
На этой тревожной ноте им и пришлось расстаться на крыльце морского ведомства, куда Эллейв надлежало явиться за распоряжениями относительно её дальнейшей службы: близился полдень.
— Радость моя, ты посиди вон там, в тенёчке, — сказала Эллейв, показывая в сторону уютного сквера с несколькими древолианами, фиолетовые, белые и розовые цветущие длинные гирлянды которых свисали над скамеечками душистым, сладко пахнущим шатром. Это невероятно красивое растение называлось «блеорайн». — Я не знаю, когда вернусь. Если через час не выйду, значит, вызывай повозку и езжай домой. Если станет жарко — вон фонтанчик, попей водицы.
Онирис уселась под блеорайном, который бросал не слишком густую, ажурную, но очень приятную и душистую тень. Её нутро обливалось холодком тревоги, когда она провожала взглядом подтянутую, энергичную, исполненную упругой волчьей силы фигуру супруги. Эллейв положила руку на дверную ручку и, перед тем как войти, обернулась и послала Онирис воздушный поцелуй.
Ожидание затянулось. Онирис несколько раз вставала со скамеечки, прогуливаясь по скверу и любуясь великолепными цветниками, дважды пила из ближайшего фонтанчика и освежила этой прекрасной холодной водицей лицо. День действительно был жаркий... Промокая щёки и лоб платком, она повернулась, чтобы направиться назад, к своей скамейке, и чуть лицом к лицу не столкнулась с высоким и великолепно сложённым — не хуже Арнуга — голубоглазым и темнобровым капитаном, лицо которого пересекал наискосок длинный шрам, а на груди сверкала среди прочих наград бриллиантовая звезда. Черты его были довольно утончёнными, но не слащавыми, мужественная сила и твёрдость в них проступали очень выпукло и ощутимо. Он носил чёрный шейный платок и траурные перчатки. Вдовец? Орден на его груди дышал холодом штормовых туч над мысом Гильгерн...
