Также Онирис много гуляла пешком. Она влюбилась в Гвенверин с его спусками и подъёмами, с его особой архитектурой, питьевыми фонтанчиками и обилием зелени и цветов. В городе действовало несколько театров, и Онирис посещала спектакли пару раз в неделю. Правда, это напоминало ей о матушке: здесь тоже ставились пьесы Темани, а ещё неприятное воспоминание о госпоже Вимгринд витало призраком под сводами театра и в его атмосфере. Не то чтобы Онирис стала питать неприязнь ко всему актёрскому сословию, но какие-то ненужные ассоциации у неё то и дело всплывали. «Нет, не моё это», — решила Онирис, и её и без того вялое увлечение театром угасло, едва начавшись.
От мыслей о матушке у неё темнело на душе, грусть касалась её своим серым, как дождливые тучи, крылом. Родительница не приходила в её сны, а сама Онирис к ней постучаться не решалась. С батюшкой Тирлейфом она поддерживала связь в снах, утешала его и говорила ему ласковые слова, рассказывала о том, как проходили её дни, восторженно отзывалась о членах её новой семьи.
«Я рад, что у тебя всё чудесно, моя дорогая доченька, — с грустноватой улыбкой говорил отец. — Для меня главное — твоё счастье. И если оно лежит за морем — что ж, так тому и быть, хотя я и скучаю по тебе невероятно, радость моя».
Новости о Ниэльме приходили не очень утешительные. Он совсем рассорился с матушкой, у него начались какие-то нервные припадки, и госпожа Розгард приняла решение отправить его на длительную побывку в Верхнюю Геницу, чтобы смена обстановки повлияла на него благотворно. Темань с этим решением согласилась, но сама не поехала. С мальчиком отправился Кагерд, а батюшка Тирлейф остался дома с Веренрульдом.
Всему виной была разлука с Эллейв и их отъезд, с горечью понимала Онирис. Как бы она хотела забрать батюшку и братцев к себе! Увы, матушка не желала их отпускать, да и сама ехать в гости не торопилась. Онирис рассказала об этом Эллейв во время их очередной встречи во сне, и та испустила гневный, горький и взбешённый рык.
«Проклятье! — проревела она сквозь яростный оскал. — Если б могла — рванула бы туда, к нему, но — не могу, сама знаешь, не могу! Не сбежишь отсюда никак. Родная, ты уж как-нибудь с ним свяжись, передай ему от меня привет, скажи, что люблю его, скучаю, обнимаю...»
«С ним Кагерд, я через него ему привет передам, — пообещала Онирис. — Слушай, а может, ты ему письмо сейчас напишешь? У меня память хорошая, я запомню слово в слово, а потом Кагерду передам. Он тоже запомнит. И Ниэльму передаст. Ты же знаешь, дед на нашей стороне».
«Отличная мысль, так и сделаем», — с готовностью согласилась Эллейв.
Во сне можно было материализовать что угодно — создать какую угодно обстановку и вызвать в бытие любые предметы, и у неё в руках оказались лист бумаги и перо, а для удобства она ещё и стол со стулом создала силой мысли, которые стояли прямо посреди любимого пляжа, где они часто встречались в снах. Написав несколько строк, Эллейв передала листок Онирис.
«
Онирис взяла в руки листок и прочла. Чтобы текст не выветрился из памяти, она поцеловала Эллейв на прощание и тотчас же покинула сон. Листок с письмом стоял у неё перед глазами чётко, всё до последней буквы отпечаталось, и она, схватив бумагу и перо, немедленно всё записала, а потом и выучила наизусть, прочитав несколько раз. На следующую ночь она связалась с Кагердом и тем же способом передала ему текст. Конечно, можно было отправить письмо и обычной почтой, но шло бы оно через море довольно долго, а поддержка Ниэльму требовалась незамедлительно.
На следующую ночь Кагерд сообщил, что мальчик очень обрадовался весточке от Эллейв, даже немного воспрянул духом и повеселел. Он передал для Эллейв от него послание следующего содержания:
