— Да, госпожа Онирис, твоя супруга права, — согласился тот. — «Морские стражи» — элита нашего флота. Полагаю, Йеанн недолго осталось пиратствовать.
Вечером они снова собрались на веранде у жаровни, и госпожа Игтрауд читала свои стихи. Эвельгер предпочёл держаться на некотором расстоянии от всех — стоял у бокового столба веранды со скрещенными на груди руками и расставленными ногами. Он расположился вне пределов прямой видимости, за спинами у сидевших в креслах и на диванах членов семейства. Луч взошедшего ночного светила лежал бликом на его гладкой голове, а очертания его могучей спины и широких плеч внушали уважение и говорили о большой силе. К Онирис он стоял вполоборота, и ей видно было одно его заострённое ухо с кисточкой тёмной шерсти и одна шелковистая и густая, с горделивым изгибом бровь. На повёрнутой к ней щеке темнел чёткий треугольный островок щетины. Не вполне ясно было, слушал ли он чтение стихов или был погружён в свои мысли, но всякий раз, когда Онирис шевелилась в своём кресле и меняла позу, его ухо чутко вздрагивало в её сторону.
Быть может, он думал о том, что его погибшая супруга сделала в своё время горький и роковой выбор между материнством и службой в пользу последней... Она ещё кормила, когда над мысом Гильгерн начали сгущаться штормовые тучи; вся семья была против, и особенно он сам — он умолял её остаться. Но она принудительно закончила у себя выделение молока, снова облачилась в мундир и рассталась с отросшими волосами. Они у неё были очень красивого светло-каштанового с рыжеватым отливом оттенка и за семнадцать месяцев успели отрасти на довольно большую длину — она уже завивала их и укладывала, но морскую косицу по-прежнему носила. Когда стало известно, что грядёт большая битва, она приняла решение явиться в морское ведомство и объявить о своём желании вернуться к службе. Она могла оставаться в резерве, так как недавно стала матерью, и он уговаривал её остаться дома, не рисковать жизнью. Но, услышав в купальной комнате щёлканье ножниц, понял, что она не останется. Красиво завитые и уложенные локоны падали к её ногам, ознаменовывая конец мирной жизни, а потом её рука с бритвой протянулась к нему. Он отказался помогать ей в этом, и тогда она побрила голову сама. Облачаясь в мундир, она посетовала, что из-за материнства немного поправилась, и он стал самую малость тесноват, а перешивать и расставлять его не было времени. Вопрос этот она решила, несколько суток поголодав. Ко времени сражения мундир уже сидел на ней безупречно.
Высокая цена была у этой безупречности. Он, как мог, пытался прикрыть её во время сражения, зачастую в ущерб выполнению собственных боевых задач, и она, видя это, вырвалась из-под его опеки, желая и сама участвовать в бою полноценно, и его не отвлекать.
Когда настал полнейший хаос, он на время потерял её из виду. Её корабль был атакован и вступил в абордажную стычку, она не стала отсиживаться за спинами своей команды и сражалась с саблей в руках. Впопыхах она не успела надеть лёгкий морской доспех, который мог прикрыть хотя бы её туловище, и клинок противника пронзил её сердце насквозь.
Он увидел её уже лежащую и по мостику из хмари бросился к ней, но уже ничем не мог помочь. Её смерть настала мгновенно: сердце было перерублено вошедшим в тело клинком пополам.
Ему оставалась только месть — яростная, неумолимая. Разъединить два сцепленных в абордаже судна было очень трудно, переплетались они очень тесно, почти намертво, и идущий ко дну вражеский корабль потащил бы за собой и корабль Ронолинд. И он вступил с ним в бой с другой стороны, ставя своей команде цель всё-таки отсечь судно жены от вражеского. Ценой невероятных усилий и кровавой резни им это удалось. Стрелки ядрами из сжатой хмари на вражеском корабле были ослаблены, потому что у них сутки назад закончилась еда, а потому не могли оказать должного отпора, и он с близкого расстояния расстрелял судно противника, просто разнёс в щепки и пустил ко дну. Корабль жены удалось сохранить. Он отомстил, но успокоения его сердцу месть не принесла.
Он вернулся домой к восьмимесячному сыну. Когда он брал его на руки, те уже были затянуты в перчатки вдовца. Пока он служил, сын рос в семье его тёщи и всё время ждал батюшку домой. Батюшка любил его, но не мог в полной мере проявлять нежность, потому что берёг его от собственной боли. Он заковал свою грудь в незримую броню, сквозь которую страшный кристалл не мог пробиться, но и нежность осталась запертой внутри. Перед ним стоял выбор: открыть сердце сыну, выпустив на него чудовище своей боли, или быть холодным, но уберечь его? Он предпочёл второе. Нет, он не был совсем отчуждённым, он улыбался сыну и брал его на руки, читал ему перед сном книги, когда бывал дома. Он исполнял свои отцовские обязанности, как мог, но настоящее тепло и нежность оказались запертыми внутри вместе с болью.
