Онирис заблаговременно вызвала повозку, и та уже ждала их, когда два капитана, чистые и благоухающие, вышли из раздевалки. Домой они успели как раз к обеду, госпожа Игтрауд тепло и сердечно приветствовала Эвельгера:
— Рада снова видеть тебя у нас, дорогой друг! И счастлива, что твоё сердце более не отягощено многолетней болью.
Эвельгер бросил на Онирис задумчивый взгляд.
— За это я должен благодарить мою прекрасную спасительницу. Она сотворила чудо. А защита — весьма разумно и предусмотрительно, с ней госпожа Онирис будет в безопасности. Теперь я за неё спокоен.
— Онирис у нас теперь настоящая светлая воительница, — полушутливо, полусерьёзно заметила Эллейв, нежно целуя супругу в висок. — Враг, коего она нещадно искореняет — душевная боль, с которой справиться зачастую в сотни раз труднее, чем с телесной. Ты прямо преобразился, дружище! Очень радостно тебя таким видеть.
В кругу семьи она старалась не показывать своих чувств по поводу угона «Прекрасной Онирис», смеялась и улыбалась, но временами впадала в суровую задумчивость. Чуткое материнское сердце госпожи Игтрауд не могло не уловить, что что-то неладно.
— Эллейв, тебя что-то беспокоит? — спросила она с искренней тревогой. — Ты как будто с нами... и в то же время мыслями витаешь где-то далеко.
Та вздохнула.
— Тебя не проведёшь, матушка... Да, случилось кое-что неприятное.
Ей пришлось всё рассказать. Все, конечно, были огорчены этим событием, а больше всех возмущался дядюшка Роогдрейм.
— С пиратством давно пора покончить! — потрясая кулаком в воздухе, негодовал он. — Нашей правительнице следовало бы больше уделять внимания этой проблеме! Куда смотрят «морские стражи»?!
— Подразделение «стражей» — ещё относительно молодое и не такое многочисленное, как хотелось бы, господин Роогдрейм, — молвил Эвельгер. — Поверь, делается всё возможное, чтобы оно могло в самом скором времени выполнять свою задачу с наибольшей эффективностью. Говорю это тебе как офицер, стоявший у истоков создания этого подразделения.
Это прозвучало весьма значительно, все посмотрели на Эвельгера с уважением. Каковы бы ни были причины, по которым он по собственному желанию перевёлся в тихое и совсем не перспективное место, его прошлые заслуги блестели у него на мундире рядом с орденом бриллиантовой звезды. Наград у него было около пятнадцати, а также он носил серебряный аксельбант, говоривший о том, что он не просто корком, а бригадный офицер — то есть, мог командовать бригадой численностью до девяти кораблей.
— А всё-таки позволь полюбопытствовать: почему ты решил добровольно пойти на понижение по карьерной лестнице? — спросила его Трирунд. — С такими заслугами перед тобой были открыты все пути наверх, а ты вдруг берёшь и переводишься на Силлегские острова.
Эвельгер помолчал, задумчиво поигрывая вином в бокале.
— Я уже отвечал госпоже Игтрауд на этот вопрос, — проговорил он наконец. — Можно сказать, что я устал. Я мог бы выйти в отставку, но для этого нужны серьёзные обстоятельства — например, брачное предложение. Но я таковым не располагаю, а значит, не имею веских причин для ухода с морской службы и потому должен продолжать её. Достижение успехов давно перестало быть для меня целью в жизни. Честолюбие — не моя черта. Мне больше по душе приносить настоящую пользу — например, служить в качестве судового врача. Но для зачисления на эту должность у меня слишком высокое звание, начальство считает, что мне не по чину быть простым корабельным лекарем. Должности же в высшем командном составе морской врачебной службы все заняты, мне туда не приткнуться. Но я не испытываю потребности идти всё выше и выше по служебной лестнице, это не мой жизненный принцип, не мой интерес. Честолюбие я давно утратил. Я больше не ищу славы. Эта суета мне наскучила.
— Я полагаю, дорогой Эвельгер, всей возможной славы ты и так уже добился, — мягко молвила Игтрауд. — О ней красноречиво говорит твоя сверкающая наградами грудь. Быть может, твоим новым смыслом в жизни могла бы стать семья? О, не хмурься, я уважаю твой траур... Но всё же носить его пожизненно — очень уж суровый выбор. Это своеобразная аскеза... И сознательный отказ от возможного счастья.
Губы Эвельгера затвердели, сжавшись в жёсткую линию, глаза подёрнулись ледком отстранённости.
— Семейное счастье в моей жизни уже было, госпожа Игтрауд, — ответил он сдержанно. — Увы, оно получилось совсем коротким, но и за это я благодарен судьбе. Я свято храню в своём сердце вечную память о моей супруге и не хочу впускать в него новые чувства.
Игтрауд улыбалась: она читала его сердце, как открытую книгу. «Уже впустил, друг мой, уже впустил», — как бы говорил её проницательно-ласковый взгляд, но она тактично промолчала. Женщина, в которую он был влюблён, сидела за одним столом с ним, смущённо опустив ресницы, он тоже избегал смотреть в её сторону. На время обеда он снял перчатки, они лежали у него на коленях, но когда настала пора подниматься из-за стола, его руки вновь спрятались в тугих чехлах из чёрной и плотной, шелковисто блестящей ткани.
