Укладывая мальчиков спать, батюшка Тирлейф временно снимал перчатки: уж очень жутковато, сурово и мрачно выглядели они — малышу Веренрульду становилось неуютно, он прямо в комочек съёживался, когда руки батюшки, обтянутые этой угрюмой чёрной тканью, касались его. Они казались какими-то чужими и страшными ему, и батюшка, дабы пощадить его чувства, делал для него исключение — снимал их, когда прикасался к нему. Их с госпожой Розгард траурные костюмы были сшиты в едином стиле, максимально строго и просто, без вышивки, галунов, кантов и прочей изящной отделки. Единственным украшением можно было считать отвороты воротника и обшлага рукавов кафтана, выполненные из глянцевой ткани. Батюшка даже рубашку носил чёрную, а волосы строго убирал в одну косу, в которую была вплетена широкая чёрная лента. Переплетаясь с его золотыми прядями, она почти полностью окутывала их собой, а голову на улице покрывала чёрная шляпа. Батюшка, видимо, считал, что его волосы выглядели слишком легкомысленными и светлыми, не приличествующими траурному облику, поэтому старался их максимально закрыть. Небольшие бакенбарды, которые он имел обыкновение носить, тоже были золотыми и курчавились слишком жизнерадостно для траура, поэтому он их безжалостно сбрил, дабы придать своему лицу более строгий вид, а также наносил на веки тёмные тени. И это не было стремлением безукоризненно соблюсти чисто внешние приличия, его траур шёл от сердца, от искренней скорби. Дополнительное огорчение ему приносило то, что его траурный облик пугает детей, отдаляет его от них — они боятся обнять его, прижаться к нему, а когда он сам их обнимает, они чувствуют себя скованно. У него всегда были с детьми очень нежные отношения, а траур привнёс неуместный холод и напряжённость.
— Ничего, батюшка, со временем они привыкнут и освоятся, — утешила его Онирис.
Перед сном она рассказала Ниэльму о Чертоге и о том, что души могут возвращаться на землю спустя какое-то время.
— А когда матушка вернётся? — спросил мальчик.
Онирис вздохнула, гладя его по голове.
— Никто этого не знает, мой родной.
— А она будет помнить нас, когда снова родится?
— Скорее всего, нет, дружок.
— А почему?
— Чтобы прошлая жизнь не мешала ей начать новую.
— А как она будет выглядеть? Она будет такой же, как была?
— Это вряд ли. Тело у неё будет уже другое и внешность тоже.
Ниэльм долго молчал, сжавшись печальным комочком под одеялом. Его глаза наполнились слезами, и он прошептал:
— Я хотел бы, чтобы матушка знала, что я не сержусь на неё... Госпожа Бенеда сказала, что я должен простить её. Это было трудно, но я простил... А теперь она об этом уже не узнает... Я не успел с ней помириться...
Ниэльм зарылся носом в одеяло, послышались тихие всхлипы. Склонившись над братцем и украдкой смахнув слезинку с ресниц, Онирис ласково прошептала:
— Она знает, Ниэльм. Поверь мне, она всё чувствует и видит. И ей очень отрадно это знать. Никогда не поздно прощать, мой хороший. Никогда не поздно! Наше прощение обязательно дойдёт до тех, кому адресовано, даже если их уже нет с нами, на земле. Для души это очень большое облегчение и польза. А вот наши слёзы и горе причиняют ей боль. Поэтому старайся поменьше плакать, мой дорогой. Думай о матушке с любовью, это принесёт её душе огромную радость.
Она немного почитала братцам книгу. Веренрульд уснул быстро, а Ниэльм — только спустя минут сорок. Вполуха слушая очередную морскую историю, он обдумывал услышанное от сестры, и движение мысли отражалось в его печально-задумчивом взгляде, устремлённом в верхний угол комнаты. Наконец его веки сомкнулись, дыхание стало ровным и сонным. Закрыв книгу, Онирис встала и слегка вздрогнула, увидев в дверях комнаты госпожу Розгард. Чернота её наряда была столь глубока и строга, что по нервам невольно бежал скорбный холодок. Только белизна выступающих кружевных манжет и воротничка рубашки немного смягчали суровость её облика.
— Мне нужно сказать тебе пару слов, дорогая, — тихо молвила та.
Они спустились по лестнице. Дом был погружен в тишину, трещало пламя в камине, отражаясь отблесками в глазах овдовевшей наследницы престола, на столике стоял хрустальный кувшин хлебной воды. Госпожа Розгард налила себе и молча выпила.
— Я знаю... Угадываю сердцем, что тебе хочется сделать, моя девочка, — проговорила она после некоторого молчания. — Твой батюшка Тирлейф и братцы должны жить с тобой. Их место — под твоим светлым крылышком.
Онирис встрепенулась всем сердцем.
— Госпожа Розгард, родная моя, хорошая моя... А как же ты? Как же ты останешься... одна?
Та чуть улыбнулась.
— Не совсем, дорогая. Ещё до всего этого кошмара я сделала предложение Кагерду, и он дал согласие стать моим супругом. Разумеется, теперь свадьбу придётся отложить на время траура, а это не менее двух лет. Меньший срок я просто не могу себе позволить — совесть не даст устраивать празднества вскоре после ухода из жизни бедняжки Темани...
— Ох, госпожа Розгард, дорогая моя... — Еле сдавливая в себе рыдание, Онирис всем телом вжалась в супругу матушки.
