— Я безмерно признательна тебе, дорогая, — проронила она тихо. — Ты бесконечно добра ко мне. Я не заслуживаю этого.
— После твоей выходки меня, признаться, посетила та же мысль, — проворчала Розгард. У Темани начало плаксиво кривиться лицо, и она строго сказала: — Так, не кукситься! А то порежу.
Она подождала, пока Темань возьмёт себя в руки, после чего закончила бритьё. Навьи-блондинки отличались меньшим количеством растительности на лице, чем темноволосые; сама Розгард носила небольшие аккуратные бакенбарды, которые регулярно подравнивала, придавая чёткую форму. Покончив с приведением в порядок лица жены, она принялась за собственное, а та в это время втирала в щёки смягчающее средство с приятным ароматом свежести.
— Как насчёт твоих тайников? — бросила через плечо Розгард, осторожными тонкими движениями орудуя бритвой по линии роста бакенбард. — Сама опустошишь или нам продолжать обыском заниматься?
Темань тяжко вздохнула и провела по лицу ладонями.
— Да, разумеется... Всё, что вспомню, я, конечно, отдам...
Розгард повернула к ней лицо, выражение которого было трудно определить. Пожалуй, это была смесь укора, неодобрения и невесёлого удивления.
— Что значит — «что вспомню»? Есть и то, что ты можешь не вспомнить?!
— Я постараюсь отдать всё, дорогая, — глухим, севшим от горечи и стыда голосом ответила Темань. — Но если что-нибудь попадётся потом, я к нему не притронусь.
— «Попадётся потом»? — воскликнула Розгард. — Сколько ты вообще напрятала?! Сколько оно будет ещё «потом попадаться»?! Месяц? Год?
Темань опять испустила дрожащий, покаянный вздох.
— Дорогая моя, умоляю... Не ругай меня. Мне и так тошно. Я и так себя саму сожрать живьём готова!
Немного пошатываясь, она переместилась из купальной комнаты в спальню и упала на кровать. С полотенцем на голове лежать было неудобно, и она сорвала его с себя, зарылась в него лицом и сделала глубокий вдох сквозь его влажную, пахнущую душистым мылом ткань.
Онирис понемногу становилось лучше, приступ озноба отступал, на следующее утро сознание вернулось к ней, и обрадованный Тирлейф побежал докладывать Розгард. Та вскинула взгляд от делового письма, улыбнулась и кивнула.
— Прекрасно, рада это слышать. Сейчас я загляну к ней. А ты пока передай Темани, что она может зайти к дочери.
Темани и не нужно было ничего говорить. На ногах она была с пяти утра, а заслышав поспешные шаги Тирлейфа, по звуку его поступи смогла определить, что тот торопится к главе семьи с радостной вестью, а не с горькой и страшной. Поднявшись с кресла и подойдя к зеркалу, она критически глянула на себя, поправила узел шейного платка и слегка завитые чистые волосы, бегло тронула припудренные щёки и убедилась в их безупречной гладкости, после чего повернулась и направилась в комнату дочери.
Онирис по походке узнавала всех родных. Сейчас к её двери приближались шаги матушки в изящных туфлях — уже не шаткие и спотыкающиеся, а стремительные, твёрдые и лёгкие. Дверь тихонько открылась, и Онирис коснулась волна аромата матушкиных духов. Постель качнулась: это матушка присела на край. Её руки мягко, осторожно завладели рукой Онирис, к пальцам прильнули губы. Матушка долго молчала, вжавшись губами в руку Онирис, потом тихо и глухо промолвила:
— Можешь мне не говорить, что я чудовище. Я сама знаю это. И всё же я смею спрашивать тебя: сможешь ли ты меня простить? То, что ты увидела... Это было отвратительно. Это была слабость, которой я больше не поддамся. Все оставшиеся дни до твоего выздоровления я проведу с тобой... Если ты позволишь мне быть рядом. Но если тебя тяготит моё общество, я не посмею тебе навязываться. Я буду ждать, пока ты сама меня не позовёшь. И день, когда ты скажешь: «Матушка, я хочу тебя видеть», — станет самым счастливым для меня.
От матушкиного голоса, необычайно тихого и мягкого, смиренно-нежного, внутри у Онирис вскипали слёзы. Разве это был голос того, кто ненавидит? Неужели у неё в бреду действительно вырвались эти слова, которые ранили матушку в самое сердце? А матушка, помолчав немного, ещё мягче и нежнее позвала:
— Онирис, счастье моё! Если ты не можешь говорить, просто сожми мою руку, мне этого будет довольно. Я буду знать, что ты меня прощаешь.
Слабой, плохо слушающейся рукой Онирис попыталась ответить на пожатие матушки, но ей удалось только шевельнуть пальцами. Дыхание той задрожало от слёз, к пальцам Онирис снова прильнули её губы.
— Благодарю тебя... Благодарю, — защекотал руку девушки горячий матушкин шёпот. — Мне этого достаточно. Всё, не буду утомлять тебя. Я ухожу, но недалеко. Я буду поблизости. Если захочешь меня видеть, дай знать.
Эта виновато-нежная мягкость, шелковисто-вкрадчивая, печальная, окутывающая сердце, ещё долго оставалась с Онирис. Следом к ней зашла госпожа Розгард, поцеловала и ласково поговорила с ней, а потом настал черёд батюшки, который пришёл, чтобы переодеть её и поддержать чистоту её тела. С немного усталой лаской он исполнял всё необходимое, и она с нежностью и благодарностью обняла его руку, да так и уснула с ней, а тот сидел рядом, боясь её потревожить.
