— Раньше я не понимала Севергу... Её любовь к дочери мне казалась чем-то чрезмерным, даже нездоровым. А теперь, когда сама люблю так же — понимаю. Это не любовь, это нечто большее... Больше, чем что-либо на свете! И вместе с тем я понимаю, что могу не справиться с такой любовью. Северга могла... Она — великая. Громада, глыба! Огромная гора! Мне до неё, как до небес... Я — маленькая, и душа у меня маленькая... Огромные чувства мне не по плечу. И я боюсь, что задушу тебя своей любовью... И буду смертельно ревновать... Я страшусь того времени, когда ты начнёшь задумываться о семье... Мужья — пусть, они меня не особо беспокоят. Но если это будет женщина... О, Онирис, тогда я сойду с ума от ревности! Возможно, то, что я говорю, пугает тебя... Я сама себя боюсь! Как ты могла подумать, что я ненавижу тебя?! Нет, нет, детка, не ненависти моей тебе следует бояться, а моей любви! Потому что она чрезмерна. Я не хочу тебя отпускать, не хочу никому отдавать. Во мне нет мудрости, нет разумной сдержанности и рассудительности, как в Розгард... Я живу и чувствую чрезмерно, через край. Сама осознаю преувеличенность своих чувств, но иначе я жить не умею, я такова, и ничего с этим уже не поделать. Тебе тяжело меня переносить, радость моя, ты бежишь от меня, не хочешь говорить со мной, открывать мне свою душу, потому что я несносна... Не понимаю, как Розгард меня терпит?! Я бы сама не ужилась с такой, как я... А ты... Тебе от меня достаётся хуже всех, потому что я и люблю тебя больше всех... Я мучаю тех, кого люблю! Я не умею любить правильно и мудро, моя любовь — всегда страдание, всегда боль, и очень редко — счастье. Не повезло вам всем со мной... А хуже всех — тебе, моя радость! Я очень боюсь сделать тебя несчастной, покалечить своей неправильной любовью... Но ничего, ничего не могу с собой поделать!
У Онирис не было сил, чтобы плакать, поэтому её глаза лишь немного увлажнились, но сердце внутри рыдало. Вот это оно и было — то страшное, гнездящееся под сердцем, та катастрофа, которой она боялась. К мужчинам матушка относилась терпимо и снисходительно, но слегка небрежно, свысока, а вот в женщине увидела бы соперницу. И этот страшный день надвигался: Эллейв придёт и заберёт Онирис у матушки.
— Ну вот, я опять мучаю тебя, опять огорчаю, — каялась матушка, нежно пропуская прядки волос Онирис между пальцами и покачивая её в своих объятиях. — Вместо того чтобы приносить покой, опять терзаю... Всё, всё, радость моя, не волнуйся, оставим этот тяжёлый разговор. Я почитаю ещё, если хочешь.
Она бережно опустила Онирис и поправила ей одеяла, устроилась поближе, сбросила обувь и забралась на постель с ногами, навалившись спиной на подушки. Её голова немного возвышалась над головой лежащей Онирис, золотыми кудрями касаясь её волос, одна рука поддерживала папку, а вторая защитным обнимающим жестом расположилась поверх изголовья дочери. Её голос заструился мягко, убаюкивающе, читая стихи, а взгляд время от времени скользил по лицу Онирис, печально ласкал её опущенные ресницы.
Внутри у Онирис всё тихо и устало рыдало. Это была внутренняя боль, почти не пробивавшаяся наружу. Может быть, ей и хотелось бы сказать: «Я люблю тебя, матушка», — но с губ срывался только вздох. Она выпростала руку из-под одеяла и потянулась ею к матушке, и та, уловив её движение, поймала её пальцы. Не прекращая чтения, она поцеловала руку Онирис и бережно прикрыла одеялом. Очень трудно было любить матушку, очень больно. И её жалко, и саму себя. И Эллейв, которой придётся вступить в это противостояние...
Онирис задремала с мокрыми ресницами, а матушка ещё какое-то время шёпотом читала. Потом, отложив папку, долго смотрела ей в лицо горьким и вместе с тем нежным взглядом.
— Спи, отдыхай, Онирис, любовь моя, — почти неслышным шёпотом-дыханием коснулась она губ дочери. — Выздоравливай, молю тебя... Ах, за что же я тебе, такая невыносимая? Я или тебя сгублю своей любовью, или сама умру. Или то и другое... Богиня, дай мне сил, дай мне мудрости! А моей крошке — терпения выносить меня...
Коснувшись губ Онирис лёгким поцелуем, Темань тихонько покинула комнату. Папка со стихами осталась лежать на кровати.
Снова сквозь мучительную болезненную дрёму Онирис слышала зов-мольбу, полную тревоги и нежности, всей душой и сердцем устремлялась на этот зов, но недуг не выпускал её из своих цепких щупалец. Он не давал ни ей самой нырнуть в сон Эллейв, ни той достучаться до Онирис. Когда заканчивался срок ареста? Онирис запуталась, потеряла счёт времени. Эллейв обещала сразу прийти просить её руки... Она — не Онирис, она гораздо решительнее и твёрже, что обещала — то и сделает. И катастрофа разразится.
Ожидание этого подкашивало, затягивало выздоровление, добавляло мучений. Онирис поправлялась медленнее, чем предсказывал врач.
