Так и не получив ответных объятий, руки Онирис разомкнулись, соскользнули и безжизненно повисли. Збира надела перчатки и медленными шагами направилась к брату, чтобы взять у него коня и продолжить работу. Онирис, скользя пальцами по ограде, осела на траву и мучительными толчками-спазмами извергала из себя боль. Боль струилась потоком, но внутри её меньше не становилось. Всё так же пахло скошенной травой, всё так же тревожно и пасмурно волновались кроны деревьев, умоляя свет Макши вернуться, но та закрыла от них свой ласковый лик тучами. Онирис, уткнувшись лбом в перекладину ограды, внутренне присоединялась к мольбе этих деревьев, только не Макшу она умоляла вернуться, а просила не умирать рассветы и закаты, не стихать эхо летних гроз, не уходить в пустоту мудрость горных вершин. В детство не было возврата, но хотя бы память о нём не должна остаться горькой, с нестираемой печатью утраты, с незаживающей раной на сердце...
Кроны деревьев дозвались, докричались до Макши: щекой Онирис ощутила ласковое тепло лучей. Солнце Нави улыбнулось сквозь тучи, а земля под Онирис дрогнула от приземления ног Збиры, перемахнувшей через ограду.
— Сестрёнка, что ты мне сердце-то рвёшь в клочья?! Я себя зашила наживую, без обезболивания, а ты мне этот шов вскрываешь без ножа...
Этот горький, но тёплый шёпот защекотал ухо Онирис, а сильные руки в пахнущих конюшней перчатках сгребли её в объятия. Онирис уцепилась за плечи Збиры, судорожно обняла их, сотрясаясь от тихих, измученных, надломленных рыданий: несколько быстрых коротких всхлипов — бездыханная пауза — снова каскад всхлипов — снова пауза.
— Збира... Скажи, что ты меня всё так же любишь... Не отворачивайся, не уходи молча, — с горьковато-сладостной солью в шёпоте умоляла она.
Её ноги плыли над землёй: вместо них траву приминали сапоги Збиры.
— Люблю, милая. Любила, люблю и буду любить. Тебя одну, других женщин не смогу в сердце впустить. Не смогу больше никого так любить, как тебя, ненаглядная моя, единственная моя... Даже если бы я и хотела стереть из памяти те рассветы, те дожди, шёпот тех трав на лугу, это невозможно. Так же невозможно, как стереть твоё имя из моего сердца. «Онирис»... Самый нежный и самый нужный на свете звук. Я не смогу изгнать твоё имя из себя, оно вросло в меня корнями. Ты останешься во мне навеки, родная. Сохрани в себе всё, что сможешь — друга, сестру... Всё, что есть. Я тебе того же самого пообещать не могу, потому что ты для меня — гораздо больше. Ты — моя душа и сердце, небо и земля, зима и лето, осень и весна. Ты — мой ветер, мой свет Макши. От этого нельзя исцелиться, нельзя это вырезать, вырвать... Я хотела запрятать это в себя поглубже, подальше от себя самой, но ты вытащила всё наружу. Ты вскрыла всё, что я заштопала... Тихо, тихо, милая, не плачь... Ничего, снова заштопаю, не горюй. Снова переболею, перестрадаю. Справлюсь.
Каждое её слово отзывалось в Онирис горьковато-сладким эхом, осенней паутинкой седины ложилось на сердце, и она почти беззвучно шевелила губами, повторяя:
— Збира... Моя Збира... Родная моя... хорошая моя...
Её пальцы приминали рыжий ёжик сзади над шеей, и это странным, беспокоящим образом напоминало ощущение от другого ёжика, золотого. Щека прижималась к непривычно гладкой щеке, но где-то там, в глубине кожи, прятались корни некогда буйных зарослей. Не кололись, скорее — призрачно напоминали.
— Збира! — охнула вдруг Онирис, испуганно вцепившись пальцами той в плечо. — Поставь меня сейчас же, тебе же надо беречься! Не поднимай тяжести!
— Чем скорее ты перестанешь плакать, родная, тем скорее я тебя отпущу, — сказала Збира. И с усмешкой добавила: — Так ты и не отъелась за этот месяц, как мы тебя ни кормили... Не в коня, видать, корм. Так что никакая ты не «тяжесть», не выдумывай и не льсти себе, худышка.
От прикосновения этой грустноватой ласки к сердцу у Онирис снова вырвался каскад рыданий, и Збира защекотала шёпотом её мокрую щёку:
— Тихо, тихо... Пока не успокоишься, так и буду тебя нести. А мне надо беречься, да?
Онирис бессильно застонала, постукивая кулаками по сильным плечам.
— Збира, да в самом же деле! Поставь меня наконец немедленно!
Та со смешком вжалась губами в её щёку.
— Да не бойся ты так... Крепкие мы, ничего нам не будет — ни мне, ни крохе. Уж от такой, как ты — точно никакого вреда. Пташка ты малая, и весу в тебе, как в пташке. Всё, сестрёнка, давай, успокаивайся да ступай к своим. А мне работать надо. Как отъезжать станете, пошли кого-нибудь за мной, хоть гляну на тебя напоследок. Чует моё сердце — надолго мы расстаёмся. И неизвестно, когда я снова увижу ненаглядную мою... незабвенную мою.
Последние слова горьковато, тепло пронзили сердце, эхом ушедших в прошлое дождей прошелестели и утихли.
— Збира... — Онирис снова выдохнула дрожащий каскад тихих, надломленных всхлипов.
— Тш-ш, — прошептала та ласково, успокоительно. — Пташка моя Онирис, цветочек лазоревый, лучик золотой...
