Солоноватыми вздохами Онирис утихомиривала в себе слёзы. Нельзя, нельзя плакать от нежных слов, от этого рвущего душу прощания, от медово-карей нежности родных, с детства знакомых глаз... Но как, КАК от этого не плакать?!
Она всё-таки успокоилась и наконец ощутила под ногами землю. Краткой, дрожащей, робкой лаской ладоней коснулась она плеч Збиры, а та снова щекотно согрела ей щёку поцелуем-дыханием.
Сборы подходили к концу. До прибытия повозки оставался час, и Темань предложила выпить по чашке отвара тэи. Дуннгар подал отвар, а к нему — сыр и печенье, и они посидели за садовым столом. Онирис до теснящейся в груди тоски хотелось бы, чтобы и Збира к ним присоединилась, но, с другой стороны, боялась снова не сдержать слёз. Да, теперь они расставались на иной ноте, не такой страшной и беспросветной, недосказанной и недопетой, как оборванная песня, но и рану на сердце до конца не удалось исцелить. Да, живы были в нём рассветы и закаты, дожди и костры, шёпот трав и голоса птиц, но «ненаглядная, незабвенная» примешивалось к ним горьковатым вздохом осеннего ветра, невесомой щекоткой паутинок и шорохом листопада. И Онирис предстояло жить с эхом этой печали в сердце, встречать с ней новые рассветы и закаты.
Когда повозка прибыла, она шепнула Эрдруфу:
— Сбегай быстренько, позови Збиру.
Мальчишка мигом умчался. Пока вещи складывали на грузовую площадку позади повозки и на крышу, закрепляли их там ремнями и проверяли, не забыто ли что-нибудь, Онирис высматривала знакомую фигуру с рыжей косой, в высоких сапогах и кожаных штанах... Но оказалось, что смотрела она не туда: руки легли ей на плечи сзади, заставив вздрогнуть и обернуться, а спустя миг — снова безнадёжно, безудержно и безутешно плакать, уткнувшись в родное сильное плечо.
— Ну, ну, не навек же прощаетесь, — утешительно проговорила подошедшая Бенеда.
При ней плакать было как-то совестно, и Онирис утёрла слёзы, улыбнулась. Загрубевшие от работы пальцы костоправки ласково подцепили её подбородок, потрепали. Не обнять тётю Беню Онирис, конечно, не могла, а потому из рук Збиры перебралась в тётушкины крепкие и сердечные объятия.
У неё было чувство, будто она оставляет, по меньшей мере, половину сердца здесь. Вторая половина улетела следом за самым родным на свете морским волком. Так и покачивалась она в повозке — с гулкой, опустевшей грудью и угасшими глазами.
После Верхней Геницы столица показалась Онирис суетливой, шумной, какой-то насквозь фальшивой. Город утратил своё очарование, он не мог сравниться с величественной молчаливой красой гор и цветущих просторов. Единственными островками природы в нём были городские сады — рукотворные, упорядоченные, аккуратные.
Ну и, разве что, море. Оно было не рукотворным, а самым настоящим, и Онирис часто ходила в порт и на набережную, встречала и провожала корабли. Её сердцу стал дорог плеск волн, скрип снастей, хрипловатые голоса матросов, красивые мундиры капитанов... Большие, медленно парящие птицы под облаками — хвитдийкеры, белые ныряльщики. Это была привычная среда Эллейв, её служба, её жизнь, и это не могло не находить особенный отклик в сердце Онирис.
Однажды тёплым и ясным летним вечером, прогуливаясь по порту, она вдруг увидела шагающую ей навстречу Эллейв... В великолепном мундире, сверкающих сапогах, красивую и ясноглазую, но почему-то с орденом бриллиантовой звезды на груди и почему-то... мужчину. Онирис застыла как вкопанная, потрясённая и недоумевающая, а Эллейв-мужчина остановился перед ней и произнёс мужским (что вполне логично) голосом:
— Уж не ту ли самую прекрасную Онирис, чьим именем назван корабль, я имею честь видеть перед собой?
Удивительно, но этот мужской голос был голосом Эллейв! Сильным, чистым, рокочущим, как горный водопад, но более низким и глубоким. Его обладатель, приветствуя Онирис, снял шляпу, и под нею оказалась точно такая же причёска, как у вернувшейся из плавания Эллейв: он был острижен наголо и гладко выбрит, без бакенбард, лишь сзади сохранялась золотистая косица с чёрной ленточкой.
Поразительное сходство с Эллейв, мундир и орден — всё это окрылило сердце Онирис и заставило его встрепенуться в радостной догадке:
— Господин А?рнуг?! — вскричала она, и на её лице сама собой расцвела улыбка.
— Так точно, — ответил он, и её улыбка отразилась искорками в его потеплевших глазах. Губы его улыбались не так уж часто: он был сдержан в проявлении чувств.
А Онирис просто распирал изнутри какой-то полудетский, сумасбродный восторг. Она не могла перестать, как ей казалось, по-идиотски улыбаться, а в груди мячиком прыгала такая же несуразная радость. Это было просто какое-то чудо: видеть перед собой Эллейв и в то же время... не её. Вне всяких сомнений, внешне она выросла копией своего отца, причём точной до оторопи, просто до смешного идентичной. Различался только пол и отчасти телосложение.
