Мулат хлестнул вола веткой тростника и цокнул языком, чтобы тот ускорил шаг. Три черных кота с белыми пятнами на спине преградили им дорогу. Один был драный и хромой.
– Здесь умерла моя семья. И мы сюда возвращаемся, – пробормотал дон Густаво себе под нос охрипшим от волнения голосом, и внутри у него все сдавило, так что трудно стало дышать.
У калитки он спрыгнул на землю. Никогда он не думал, что вернется открыть ее, чтобы провести инвентаризацию нищеты.
До главного входа в дом было все-таки еще далеко.
– Я довезу их, сеньор. Ни дети, ни женщины идти не могут. Уж если мы добрались сюда…
К ним приблизилась свора бродячих собак. Животные были тощие, в глазах отражался лютый голод. Они обнажили клыки, и Хайме испуганно заплакал. Мулат прогнал собак, размахивая палкой, и те убежали, не то за кроликом, не то за змеей, бог знает, какая дьявольщина привлекла их внимание.
Это зрелище повергло в отчаяние дона Густаво и донью Инес, которые знали имение «Диана» в пору его расцвета, полным жизни: целая толпа гостей наполняла дом по праздникам, когда приглашали крупных торговцев и известных политиков, совавших нос повсюду, вплоть до кухни, желая получить свои комиссионные.
Дон Густаво заплатил мулату, и того смутила небольшая пачка банкнот, но сеньор сказал ему, чтобы он отправлялся назад – со спокойной совестью, полным карманом и усталым волом.
Господский дом походил на беззубый рот – без окон и с провалившейся крышей. В одной из комнат скопилась дождевая вода, и это болото грозило обрушить потолок нижнего этажа. Мебель, картины, светильники, украшения, кухонные плиты – все было покрыто пылью.
Как и большой стол в столовой.
И обивка стульев.
Диваны и кресла.
Ковры.
Пыль покрывала все.
Самое неприятное – в глубине камина, на горке пепла, лежал мертвый кролик. Глаза у него были открыты, а брюхо разодрано.
Донья Инес не решилась войти и осталась вместе с Хайме в патио, где донья Марта запорола до смерти служанку Марию Викторию. Деревянный столб стоял на прежнем месте. Исабела не удержалась и спросила, тот ли это дом, где они жили, действительно ли это резиденция дона Хуана, которую она представляла себе совершенно иной, соответствовавшей славе деда семьи Вальдес. Служанка говорила, что все это ужасный обман. И что, если бы она знала, ее бы силой никто не смог бы вытащить из Пунта до Бико, и что Ренате очень повезло, раз она осталась в замке.
Донья Инес снова почувствовала зависть, но так как для всех остальных у нее всегда наготове были мудрые советы, она попросила Исабелу набраться терпения и быть сдержанной. Она сосредоточилась на Каталине, а после кормления передала ее на руки служанке и ушла в слезах.
Она прошла мимо стойла для волов, мимо курятников и бараков для работников. Мельница хранила следы воровских набегов, плантации уничтожили вредители. Они высохли, словно глотка бедняка, словно ее собственная глотка, и отдавали горечью. Она облизала пересохшие губы. Села на большой валун и, обхватив голову руками, вспомнила одну знахарку, умевшую читать по ладоням рук. Ей было четырнадцать или пятнадцать лет, когда мать, донья Лора, привела дочь к знахарке, чтобы та сказала, выйдет ли девочка замуж и родит ли на острове. Знахарка на все вопросы ответила утвердительно: она видит ее дочь замужней и беременной.
Но больше ничего не уточняла.
Ее звали Антонина Варгас.
«Она тогда была молодая, может, еще жива», – подумала донья Инес.
Знахарка была жива, но когда донья Инес придет к ней, та не станет истолковывать линии, которые змейками извивались на ее ладонях. Она скажет ей правду, о которой до того времени молчала.
Семья Вальдес провела первую ночь в имении на грязных матрасах, которые нашлись в комнатах. Они открыли окна, чтобы свежий воздух наполнил помещение, выбили из матрасов насекомых и вповалку улеглись спать. Все, кроме дона Густаво, который при лунном свете пытался развести огонь в патио для изгнания злых духов. Он вынес из дома сломанное плетеное кресло и уселся напротив огня. Попросил прощения за грехи, собственные и чужие. Он хотел божественного искупления вины и посчитал наступившую нищету чем-то вроде оплаты долга. Его пришедшие в негодность земли были ничем иным, как заслуженным наказанием.
«Что еще, Бог мой, что еще я могу отдать в уплату?» – спрашивал он себя.
Когда рассвело, он пошел по дороге, которая вела из имения на кладбище Сан-Ласаро. Идти было тяжело, голова гудела. Он шел, и его трясло от злости. Вены на руках вздулись, шея распухла, каждый шаг отдавался страхом.
«Куда ты идешь, Густаво?» – спрашивала его совесть.
«Куда ты идешь, парень? – спрашивал его старый дон Херонимо. – Не ходи на это кладбище, оно приносит только несчастья».
Дед ненавидел это кладбище. Несмотря на то, что архитектор, получивший заказ на конструкцию усыпальницы, был другом семьи, славный дон Франсиско Агуадо, который придумал систему колоколов, возвещавших о поступлении покойника. Четыре удара большого колокола, если это был взрослый человек, и четыре удара, а потом еще пятый малого колокола, если это был ребенок.
