Так и случилось, что в день Сан-Хуана 1920 года «Светоч» функционировал в полную силу. Постоянно чего-то не хватало, но в то лето фабрика выпустила первые консервы. На банках не было никаких украшений, но у них была слава, поскольку работницы разнесли по всей округе, что каждая получила в подарок одну банку, а еще несколько они открыли, чтобы отметить первую партию, которую донья Инес никогда не забудет. Еще был кукурузный хлеб, вино, разлитое по чашкам, и много радости, так что хозяйка на несколько минут даже забыла о своем жестоком одиночестве, о горечи оставленной мужем жены, о слухах и сплетнях и о черных мухах.
– За сеньору Вальдес! – воскликнул Фермин, едва ворочая языком от выпитого вина.
– Да здравствует! – подхватили женщина хором.
Это был самый счастливый день в ее жизни.
Ранним вечером служанки привели Леопольдо на завод. Мальчик, которому вот-вот должно было исполниться тринадцать, навсегда запомнил совет, который мать сказала ему на ухо.
– Не привыкай к счастью, сынок, оно редко случается в жизни.
В том году сезон выдался удачный и начало следующего тоже. Возможно, не такой благоприятный, как предыдущие, однако недостатка в рыбе не было. Баркасы причаливали к заводу, посыльные созывали на работу, и через несколько минут женщины были на своих местах, чисто вымыв руки и убрав волосы под черные косынки. Донья Инес велела всем носить фартуки от ворота платья до края подола, почти всегда обтрепанного по причине бедности. На моле работницы «Светоча», которых была целая армия, принимали полные корзины сардин и, поставив себе на голову, несли на завод.
Заводские работники работали по принципу лестницы, и этой градации сеньора Вальдес придерживалась, невзирая ни на что. Опытные мастерицы учили новеньких и наблюдали за работой, тогда как другие служащие занимались всем остальным: мыли рыбу, укладывали ее, заливали маслом и проверяли последний раз перед окончательным
После сардин пришло время анчоусов, работа с которыми была трудоемкой, поскольку надо было снять кожу и удалить колючки. Потом наступила первая для «Светоча» зима, и было так холодно, что донья Инес велела Кларе варить турнепс в огромных чанах, а работницам назначила пятнадцатиминутный перерыв, чтобы они немного отдохнули и согрели руки.
Все работали усердно и упорно молчали не жалуясь, потому что знали: хозяйка, так же как и они, себя не жалеет. Вскоре среди прихожанок утвердилось мнение, что сеньора Вальдес наделена сильным характером мужа, чувствительностью бабушки и что она вовсе не сумасшедшая.
В течение первых месяцев бешеной активности «Светоча» Кларита стала самостоятельной женщиной, всегда была погружена в себя, работала за четверых и, как и все остальные, страдала от боли в спине. И хотя все знали о ее тесных отношениях с доньей Инес, она никогда не пользовалась этим, чтобы избежать какой-нибудь особенно тяжелой работы. Она работала везде, где требовались руки: чистила, мыла, таскала мешки с солью, углем или бидоны с маслом. Иногда она видела, как кто-то из работниц тянет в рот сардину, но ничего не говорила, потому что знала, что такое голод.
Воспоминание о Сельсо поблекло, но не исчезло совсем. Она так его идеализировала, испытывая жгучую необходимость любить и быть любимой, что в конце концов при ходьбе у нее стала болеть грудь. Она сказала об этом доктору Кубедо, но он не придал этому значения. Он спросил ее, не влюблена ли она, и она ответила, что нет.
– Это точно? – настаивал доктор.
– Конечно, доктор. И потом, любовь не болит, – ответила девушка.
– И болит, и убивает, дочь моя. – Он ласково погладил ее по голове. – Ты познакомилась с парнем?
Кларе кровь бросилась в лицо, а зрачки так расширились, что почти закрыли ее голубую радужную оболочку. Она не сказала доктору ни слова, чтобы тот не проговорился Ренате или сеньоре Вальдес, которая сразу бы поняла, кто этот парень. Поскольку не было признания, то не было и советов, и, хотя ей любопытно было узнать, какую любовь он мог порекомендовать для дочери служанки, она предпочла промолчать.
Она решила перестать думать о Сельсо и ни на одну секунду не вызывать в памяти его образ, слушая шум прибоя в полнолуние. Если же обещание нарушалось, она наказывала себя: не ела и не пила в течение двенадцати часов.
Женщины шли по размытым от дождя тропинкам, возвращаясь в замок с грузом консервов для «славного застолья».
