Дочери служанки полностью

– Я должен ехать в Испанию, – ответил дон Густаво без предисловий, приветствий и прочих выражений гостеприимства.

– Какая муха тебя укусила?

– Семейные обстоятельства, которые могу разрешить только я. Я должен ехать в Испанию, – повторил он так твердо, что Леон Кирога не решился спрашивать, какие обстоятельства вызвали такую срочность у Густаво Вальдеса, всегда рассудительного и организованного.

– Тебе виднее, друг. Не хочу показаться невежливым и спрашивать больше, чем ты можешь сказать. Надо значит надо. Хочешь, чтобы мы заказали тебе билет?

– Сделай милость, Леон. Мерседес его заберет.

– Туда и обратно?

Дон Густаво не ответил, и Леон Кирога понял, что и об этом лучше не спрашивать ни сейчас, ни когда-либо.

– Поезжай спокойно, друг. – Он обнял его. – Нет на свете ничего непоправимого, кроме смерти. Да помогут тебе святые угодники.

Дон Густаво приказал Мерседес уложить в чемодан самое необходимое: белье, брюки, рубашки, пиджаки, пару галстуков, носки. Служанка беспрекословно повиновалась. У хозяина часто бывало такое лицо – не то заболел, не то сильно чем-то озабочен.

Вечером, закончив все дела, она получила зарплату за прошедший месяц, щедрый аванс за несколько будущих месяцев и свободное время до конца дня.

– Пойдешь к Леону, возьмешь то, что он тебе даст, и можешь не возвращаться до завтра.

– Дон Густаво, могу я задать вопрос? – спросила она, умирая от страха.

– Только быстро.

– Завтра вы еще будете здесь?

– Нет.

– Вы уезжаете в Испанию?

– Да, но ты остаешься.

– Одна?

– Обратись к дону Леону Кироге, если заболеешь или если дом сгорит.

Мерседес произнесла, что полагается, и вышла из комнаты бесшумно, как кошка, не зная, увидит ли она еще когда-нибудь сеньора Вальдеса.

С наступлением ночи дон Густаво сел за письменный стол, за которым он отвечал на письма доньи Инес; начиная с 1915 года, он перестал отсылать в Испанию ответы, потому что, перечитав их, подумал, что там нет ничего интересного для его супруги. Что ни возьми: сахарную ли компанию, или игорные салоны, или Галисийский центр. Какого черта ей нужно знать о его похождениях в Гаване, о бесконечных интрижках и о его случайных эпизодах с целой серией гаванских девиц?

– Что ты хотела знать, боже мой! Обо всем этом, Инес!

Он никогда их не выбрасывал. Ни те, что написала донья Инес, ни свои ответы. Наоборот, он хранил их в деревянных ящиках письменного стола.

Он открыл правый ящик и стал вытаскивать конверты один за другим и раскладывать их на столе, обитом кожей. Затем открыл левый ящик, где лежали те, что были с испанским штемпелем и с безупречной орфографией доньи Инес.

Он нашел то, в котором она в своем простодушии прекрасно отзывалась о Кларе, и в тот день это вызвало у него в груди настоящий пожар.

Клара, дочка служанки Ренаты, превратилась в умную, полную жизни девушку. Она красивая и стройная. Когда ты вернешься на родину, где тебя ждут твоя супруга и трое твоих детей, у тебя будет возможность убедиться, что я говорю правду.

Он читал и думал о том же, что и в первый раз: он не хотел убеждаться в том, что это правда. Он хотел только одного: вычеркнуть ее из своей жизни.

Как будто она никогда не рождалась на свет.

– Однако, какая дерзость с ее стороны! – воскликнул он вдруг, наткнувшись на письмо, подписанное именем Клара Алонсо Комесанья.

Это было единственное письмо, на которое он не ответил; в нем девушка спрашивала, почему он написал ее матери эти строчки, которые вызывали у него мучительные воспоминания с того момента, как она напомнила ему о записке.

– Будь она проклята, эта похоть! Зачем я на это пошел?

Он устал от душераздирающих раздумий. Он провел ладонью по конвертам и почувствовал на веках не только груз прожитых лет, но и тяжесть греха, которая не уменьшилась, несмотря на океан, разделяющий его и Ренату с ее дочерью Кларой. Он глубоко, до слез, сожалел о совершенной ошибке. Он поддался пороку всего-то один раз, но этого оказалось достаточно.

Собранные на столе письма говорили о его долгом отсутствии, и на секунду он подумал, что было жестоко и непорядочно не отсылать их, лишив донью Инес утешения их получать.

В наступившей ночи дон Густаво с горечью собрал их все, сложил в плевательницу и зажег спичку. Но когда огонь едва не обжег кончики пальцев, он погасил огонь прежде, чем пламя поглотило почти десять лет человеческой жизни.

На рассвете пароход компании «Пасифико» отчалил от набережной Гаваны. Дон Густаво Вальдес оставлял позади землю, где, несмотря ни на что, он был по-своему счастлив.

Там оставались могилы близких и разоренное семейное дело, но там же было и процветание, и влажные ночи, когда он в течение долгих лет чувствовал себя мужчиной.

Пассажиров было мало. Никто не возвращался в Испанию.