Но среди всех вопросов один особенно опутывал его душу: как убедить донью Инес в том, что согласованный брак с дочерью Ренаты станет настоящим несчастьем, притом, что рассказать правду он не мог.
Он также думал о том, насколько постарела его супруга. Что касается его самого, за прошедшие двадцать четыре года он отрастил живот, растерял шевелюру, хотя кое-какую оставшуюся на голове растительность он зачесывал назад, а морщины вокруг рта стали более глубокими. И все-таки любой на улице мог его узнать.
Однако…
Ему представлялось, что донья Инес уменьшилась в росте и прибавила в весе, ее фигура утратила талию и оплыла и сверху, и снизу, а грудь усохла. Он не знал, следует ли она моде, соответствует ли новым временам, все так же нежен ли ее характер, который он так любил, и тверды убеждения, которые в те времена так редко встречались среди женщин.
Донья Инес никогда не присылала ему фотографии – ни свои, ни детей.
Он почувствовал головокружение, подумав о Леопольдо, которого видел только новорожденным. И страх, представив, что Хайме стал таким же высоким и солидным, как он сам. Любопытство вызывала Каталина, и острой болью отзывалась мысль о Кларе, дочери служанки. Он подумал, что надо бы увидеться с Ренатой и Доминго. О том, что они умерли, ему никто не сообщил.
Несмотря на холод, руки у него вспотели. С ним всегда так было, когда он волновался, и ему это очень мешало.
Он вытер ладони о брюки.
Сидя в машине, которая везла его к замку, он открыл газету, но поскольку никак не мог сосредоточиться, закрыл ее резким движением.
Измученный, он задремал, уткнувшись в воротник, от которого слегка несло затхлостью, приобретенной за долгие часы путешествия, пока не ступил на твердую землю.
Издалека замок Святого Духа казался похожим на видение Девы[60] среди буйной растительности Пунта до Бико. Башни замка надменно возвышались над кронами деревьев, напоминая нынешнему миру, что они стояли здесь всегда. Дон Густаво попросил остановиться и пошел пешком по аллее с чемоданом в руках и в плотно надетой шляпе.
Воздух наполняли запахи Галисии. Влажной земли и дыма от сжигания листьев; мясных пирогов из кухонь и лесных деревьев, которые расступались, открывая проход к морю, – он уже забыл, что оно так близко, – где виднелись несколько припозднившихся баркасов, а на горизонте ясно различалось торговое судно, чей величественный силуэт выступал над устьем реки.
Дойдя до ограды, он почувствовал, что у него горло сдавило от волнения и страха. Он стоял и смотрел на великолепный фасад дома в окружении садов. Они были такими же, разве что разрослись еще больше благодаря дождям и весенним радостям. Из тонких корней дикого винограда тянулись вьющиеся стебли, которые сплошь покрывали стены часовни.
Он толкнул калитку и с облегчением обнаружил, что она не заперта. Прошло двадцать четыре года с тех пор, как он уехал, и теперь он стоял на пороге своего дома.
Он чувствовал себя чужаком, а совсем не разбогатевшим в Америке испанцем, заработавшим уважение, прочный престиж и баулы, полные драгоценностей. Он чувствовал себя иностранцем, а не удачливым эмигрантом, возвратившимся, как обычно пишут в стихах, в соломенном сомбреро и гуайабере[61].
– И вот я здесь, – сказал он вслух.
Он ускорил шаги.
Он не поднимал взгляда от влажной травы, пока не дошел до главного входа; там он несколько раз негромко постучал в дверь костяшками пальцев.
– Кто там? – спросил чей-то голос с кубинским акцентом.
Дверь открыла Лимита, и то впечатление, которое произвел на нее дон Густаво – облысевший, но по-прежнему величественный, крепкий, как тростник, в свои пятьдесят лет, – едва не заставило ее упасть в обморок.
Она побежала вверх по лестнице за доньей Инес, которая в тот день не вставала с постели после сиесты, потому что у нее болели почки. Она позвала ее и подождала, когда ей разрешат войти.
– Сеньора, – сказала она, просунув голову в дверь.
– Проходи, проходи. Что там у тебя, говори.
– Сеньор вернулся.
– Какой сеньор?
– Сеньор Вальдес, – ответила служанка, широко открыв глаза, и, не мигая, глядела на хозяйку.
– Не надо шутить с серьезными вещами. Прошу тебя, Лимита!
– Сеньора, – служанка понизила голос, чтобы ее не услышали, – жизнью вам клянусь. Дон Густаво внизу. Он не просил меня вам доложить, я сама подумала: надо вам сказать.
– Где он?
– У дверей. Там я его оставила.
– Сейчас же спускайся. Я скоро приду.
Донья Инес вскочила с постели, посмотрела в зеркало, поправила волосы и быстро скинула черное платье. Она достала из шкафа другое, небесно-голубого цвета, с заниженной талией и бантом у шеи и обулась в туфли на невысоких каблуках, которые гулко, словно колокола, стучали по деревянному полу. Из комода она вынула куртку из тонкой воловьей кожи и набросила ее на плечи. Потом тронула запястья капелькой духов с ароматом розмарина.
Она дрожала от страха.
