Я увидела тонкий силуэт, приближающийся к номеру 15 по авеню Виктора Гюго. Это было кстати – меня уже тошнило от моей жизни. Я подошла к молодому человеку, который как раз вставил ключ в дверную скважину, и спросила:
– Извините, это дом месье Мейерганца?
Он глянул на меня и отпрыгнул в сторону.
Я впервые задумалась над тем, что надо сменить стиль – хотя бы пока не улажу это дело.
– Мое имя вам ничего не скажет, – добавила я любезно, – меня зовут Доротея Мистраль, и у меня назначена встреча…
– Напротив, – ответил он, серьезно на меня глядя. – Я отлично знаю, кто вы. Заходите. Мне как раз нужно кое-что вам сказать.
От первого взгляда на Ксавье Мейерганца у меня отнялись и ноги и язык. Придется пояснить.
Я не слишком чувствительна к мужской красоте, но тут…
Очень молодой человек в ярком свете фонаря, контрастно смешавшем свет и тени, заставил меня затаить дыхание на целую вечность, равную удару сердца. Нищета, грязь, эгоизм, грубость и сам пессимизм моей жизни на улице превратили мое сердце в камень. По крайней мере, я так думала. До Ксавье.
У него было беспокойное лицо. Возможно, из-за резких теней на щеках. Высокий лоб, прямые густые брови над огромными зелеными или синими глазами – точно я сказать не могла, а позже обнаружила, что они меняли цвет так же стремительно, как меняется весеннее небо. Длинный нос с горбинкой между довольно широко расставленными глазами лишал изящные черты лица излишней конфетности. Рот большой и пухлый, очень чувственный. Кошачий, почти треугольный, подбородок свидетельствовал о наличии характера. У него были пепельные светлые волосы, и отдельные беспорядочные пряди прилипли к чуть влажным вискам. Высокий, под метр девяносто на первый взгляд.
Он открыл дверь и пропустил меня вперед.
В те времена, когда я ходила в кино, некоторые фильмы во мне возбуждали нечто более таинственное, нежели привычные страх, смех или слезы: «Носферату», «Красавица и чудовище».[13] В какое-то мгновение ты пересекал границу иного измерения, чужого и знакомого. Как если бы ко мне подошел призрак, намного более реальный и могущественный, чем Поль.
Несколько секунд я стояла в темноте, а когда вспыхнул свет, обнаружила мрачный роскошный холл с резными деревянными панелями, освещенными настенными светильниками в форме факелов. Слева огромная лестница, покрытая красным ковром, закрепленным медными прутьями. По обеим сторонам холла высились двойные массивные двери.
Ксавье открыл правую и зажег свет в гостиной-библиотеке, где ковры устилали пол в несколько слоев, как знак неоспоримого достатка. Перед камином из резного дерева – большой диван с двумя креслами, обтянутыми цветастым ситцем. В глубине более светлый уголок, предназначенный для чтения – честерфилдовская мебель и глубокие кожаные кресла в окружении стеллажей с книгами в старинных переплетах, которые обрамляли застекленную дверь, ведущую в сад. В алькове справа – стул в стиле мадам Рекамье.[14] Лампы на маленьких круглых столиках вносили интимную ноту в убранство огромного зала, похожего на музейный.
В свое время я бывала в богатых домах, но вроде бы утеряла навык. Я едва осмеливалась ступить на толстые ковры, у которых ворс становился дыбом от близости моих грязных подошв.
– Доротея…
Голос был неуверенным. Я повернулась к Ксавье.
– Я могу вас звать Доротеей? Меня зовут Ксавье. Я сейчас приду.
Я так боялась сломаться под напором чувств, что сфокусировала взгляд на его левом ухе – идеальной формы, чуть заостренном.
Я на все отвечала «да». Он исчез.
Я чувствовала себя совершенно размякшей, голова кружилась от нелепой надежды. А вдруг мне удастся найти свое место в этом мире изобилия и покоя?
