Боль раскалённой лавой течёт под рёбрами, чиркает сердце острыми коготками. Соня с хрипом кидается на стену и лупит её ладонями, оседая вниз, словно быстро тающее мороженое.
– Ненавижу… Ненавижу…
– Как он м-м-мог? – сипит она, скрючившись полураздавленным червяком на полу и выплёвывая болезненные слова. – П-п-почему они там счастливы, а я – нет? Зачем он с ней? Почему во-о-обще – она? Чем я ху-у-уже? Почему я должна м-м-молчать? Не хочу б-б-быть хорошей! Я хочу, чтобы они расстались!
Ей видится спальня, где он нежно гладит Ириску по волосам и целует в желобок на изящной шее. Из коридора доносится музыка, всё громче и громче, и Соня безошибочно узнаёт её – это звенящие колокольчики, шелест трещоток… в конце ещё будет скрипка, и клавишные, и рокочущий гонг!
– Боже! Выключите хотя бы это! – она затыкает уши ладонями и охает, как от удара под дых.
Боль врывается в тело нестерпимым потоком, и она, ощутив мучительное проникновение, сжимается, словно озлобленный незапланированным зачатием и отторжением зародыш. Скрежещет зубами.
– Расслабь челяк, – слышится голос Глор. – На стоматолога денег нет!
Глор. Вот кто разрешает ей быть и проявляться любой.
– Ты права… Как обычно, права.
Боль проходит насквозь за секунды, и пелена ярости постепенно спадает, добавляя ясности и спокойствия.
– Я была счастлива. А теперь? – устало жалуется Соня.
– А теперь перестань следить за чужими жизнями, – отвечает Глор. – У тебя ещё есть своя собственная. Намерение – самая мощная сила во Вселенной, и…
– Я умру в одиночестве… Какой ужас, – Соня смотрит прямо перед собой. – Я проблемна. Муха в супе, камень в ботинке, шило в мешке…
– Шило в жопе ты, вот ты кто. Ну хватит, – Глория останавливает её, приложив к губам лапу, едко пахнущую мочой. – Я люблю тебя. Вот именно такую люблю. Всякую. Шизанутую вообще обожаю – это весело! Я горжусь тобой, детка!
– Ты что, лапы после туалета не моешь? – морщится Соня, брезгливо отплёвываясь.
Глория, пафосно помахивая кисточкой на хвосте, продолжает, – даже дыхание не сбилось:
– Солнышко… Сейчас кажется, что весь мир ополчился против тебя, но это не так. Данный чувак – всего лишь один из тех, кто учит других через боль. Вселенная дала его ровно по твоему запросу. Видишь: Она слышит. Научись говорить яснее – именно это Она и даст. Да-а-аст, даст! Ты – любимый Её ребёнок. Ну… – Глория прихорашивается, приглаживая тыльной стороной лапы усы и меняя интонацию на контральто: – После меня, разумеется…
Дверь распахивается, и в комнату под грохот трещоток вламываются грязные свиньи. Следом, двигая бёдрами, заплывают цыганки, и за ними с оглушительным шорохом влетает голубиная стая. Шумная толпа в этот раз идёт по прямой, растворяясь в воздухе у открытого настежь окна, – не проходит и трёх секунд. Лишь одна цыганка, идущая в конце – старая, сгорбленная, – уходить не спешит, а поворачивается к полке на стене, встаёт на цыпочки и высматривает, что бы такого свистнуть. Соня бросается к подоконнику, хватает вазу и швыряет её в цыганку, – та шустро тает, а ваза врезается в стену и разлетается вдребезги.
Внизу отменно матерится сосед.
Утро. Тонкие лучики света пропитывают занавеску, – они Соню и будят. Жмурясь, она доползает до стола и сыпет в стакан с мутной водой дешёвый кофе, – тот плавает островком, нехотя растворяется, тонет. Крупинки, попавшие с пенкой, горчат на языке, а сам напиток пахнет хлоркой и сигаретными бычками. Память терзают обрывки воспоминаний.
– Робуста или арабика, леди? – мужчина держит в руках две одинаковые пачки с непонятными иероглифами на упаковке.
– Это кофе? – растерянно спрашивает Соня.
– Да. Элитный китайский кофе. Выбирайте. Есть ещё эфиопский Ненсебо и колумбийский Уила59, – он бросает взгляд в шкаф, пропахший насыщенным ароматом до последнего винтика. – Что Вам? Какой из них?
Соня неуверенно молчит.
– Отвечайте же! – раздражённо вскрикивает он.
Она вздрагивает:
– А какое лучше?
– «Какое»…