Он швыряет одну из пачек в шкаф и открывает края другой, – зёрна сыплются на глухую чугунную сковороду, точно град. Долго и молча обжаривает. Они становятся маслянистыми, угольно-чёрными, трескаются, и по кухне разливается запах дыма и карамели. Затем в ход идёт антикварная кофемолка с несуразно длинной, точно у патефона рукояткой, и под трескучий хруст перетираемые зёрна начинают источать оглушительный дух шоколада и свежего табака. В глиняной турке – «джезве» – свершается чудо: пышная шапка пены медленно пухнет, а затем бурлит и шевелится, будто живая, даже после снятия с огня. Наконец, кофе бездонного карего цвета переливается струйкой в отполированные пиалки, – и раз, и два.
– Это была Арабика, детка, – замечает Глор.
Соня всхлипывает:
– Интересно, они с Ириской тоже? У зеркала? Тоже заказывают пиццу на дом? – и, особенно выделяя: – Пиццу… ранч?
Под сочное «ранч» в комнату со звоном колокольчиков, свиньями и голубями врывается куча цыган. Соня ставит стакан на стол, – так резко, что кофе выплёскивается, – двигает шторы, распахивает настежь окно, и процессия растворяется в потоке хлынувшего снаружи воздуха. В наступившей тишине под потолком поскрипывает лампочка, потревоженная суетливыми птицами – болтается на пожелтевшем от времени проводе. Ветер дует холодом на занавески, раздувая их парусами.
Соня истово захлопывает окна, ныряет в старый шкаф и вытаскивает оттуда тяжеленный топор с рассохшейся рукоятью. Тепло одевшись, с пакетом, набитым памятными вещами она выходит из комнаты как раз тогда, когда пьяная Зойка заносит кулак, чтобы постучаться:
– Сонь! – и она рыгает запахом перегара с лавровым листом. – Дай до получки, а?
Соня закрывает дверь на ключ, поворачивается к ней и с каменным лицом поднимает топор на уровень глаз, на что Зойка машет руками, вприсядку ползёт по стенке и утыкается плечом в косяк.
Когда Соня уходит, она похабно ругается и харкает на её дверь, – вязкая слюна повисает зелёной соплёй.
Прилично подкопанный, заброшенный глиняный карьер находится на берегу зимующей реки, в часе ходьбы от общаги. Прямо над ним, среди продуваемых ветром голых деревьев Соня и находит пустое, подходящее для захоронения место.
Она кидает пакет, опускается на колени и сгребает в сторону снег. Неуклюже тюкает топором о землю. Та отвечает каменным звоном – промёрзла насквозь. Ещё пара попыток – с должным усердием, – но на поверхности образуются лишь незначительные короткие ранки.
Соня стаскивает и заторможено пихает в карман варежки, попадая не с первого раза. Поухватистее берёт топор. И затем неистово колотит им об землю, сопровождая удары криками:
– С хера ли я должна быть доброй? Пошёл вон, сука! Вместе с конём своим злоебучим! Не приближайся! Чмо ты, вот ты кто! Жалкая, трусливая тряпка! Трахай, кого хочешь! Ненавижу! – и, глухо рыча из самых недр: – Уходи… не то я сожру тебя заживо! – и тоскливым шёпотом: – Сука… – и в полный голос: – Су-у-ука-а-а!
Пространство тревожно дрожит, и с веток, искрясь, осыпается иней. Яма углубляется: вот уже угадывается овал, летят во все стороны куски окаменевшей глины. Соня, словно неистовый дровосек, лупит дальше, выхрипывая и ломая слова на вдохе.
– Никакая она не бывшая! Боже… Это я между ними встряла.
Она откидывает с потного лба прилипшую прядь волос и руками выгребает к себе земляные комки:
– Цветок ещё этот сраный, – и, снова дичая: – Я столько отдала тебе! Времени! Оно моё! Отдай моё время, тварь! – она хватает топор, но тут же безвольно роняет его и утыкается лицом в грязную от земли ладонь: – Я думала, ты Бог, а это мне показалось…
Топор снова идёт в дело. От сурового тюка по дну ямы пробегает глубокая трещина. Комки становятся податливыми, мелко крошатся. Привлечённый человеком, прилетает и садится неподалёку пузатый голубь. Соня швыряет в него песком:
– Пшёл вон!
Ошарашенный голубь вспархивает, улетает.
Она колотит по яме дальше, сидя на пятках: отколупывает куски побольше, достаёт их со дна рукой, складывает с краю. Плачет:
– Он достоин мучений. И уроков. И ударов – таких, чтобы голову от земли оторвать не мог! – в глубине рождается глухое ворчание – это в пещере проснулась Вида – тянет заднюю лапу, щурится ото сна. Соня говорит ей жалобно и как-то даже по-матерински: – Да спи же ты, спи.
Ещё какое-то время она потрошит яму, долбя её вдоль и поперёк, затем откладывает топор и снова вытаскивает куски – один за другим, выковыривая их пальцами. Вымученный монолог продолжается: