Бах! Бах! Камнепаду вторит ледоход: массивные льдины толпятся, лопаются, проталкиваясь боком и вставая на дыбы, и этот звук сейчас такой чистый, ясный! Мужчина ползёт к берегу, – рыхлый снег под ладонями красится бурой кровью.
– Соня, Вы же меня любили! – кричит он.
Дракон поворачивает морду к Глории: «Я? Его?»
Та сидит на камне и с интересом наблюдает за шоу, – не хватает только ведра с попкорном. Залихватски закрутив когтем усы, так же мысленно отвечает: «В его реальности – да». Затем жеманно пожимает лоснящимся плечиком и кричит, сложив рупором лапы:
– Она помнит только про удушение, – и сочувственно: – Память стала ни к чёрту!
Мужчина неловко балансирует на льдине. Набрякшие мокрые брюки и ботинки, полные воды, неумолимо тянут ко дну. Дракон клацает зубами рядом с его лицом, – тот скатывается, опять утонув по пояс, но успевает зацепиться израненными пальцами, выпрастывает наружу локти. Холод оглушает. Льдина встаёт колом, кренится, и мужчина сползает с неё, утонув на исходе по самые плечи.
– Куда ж ты? – пафосно восклицает Глор, воздев к нему лапы.
Дракон хватает его, как щенка, за ворот куртки и подбрасывает, – тот тяжело грохается на лёд и скатывается вниз, – так плотоядные косатки играют с лёгкой добычей.
– Леди… – из глаз мужчины катятся крупные слёзы.
Что? Дракон замирает, – зрелище плачущего человека действует на него странно. Сощурившись, он всматривается в жалкое лицо, приблизившись вплотную и обжигая его горячим дыханием. Мужчина тянется, – рука без рукава кажется тонкой, как палка, – и неловко приобнимает Дракона за морду:
– Простите…
Точно нервная лошадь, Дракон дёргается, от чего мужчина подлетает, падает уже спиной и, крепко стукнувшись затылком, теряет сознание. Льдина нехотя наклоняется, и тяжёлое тело, скатившись с неё, камнем уходит под воду.
Чернота. Окружает со всех сторон, обволакивает, пугает. Сверху слышится свистящее стрекотание – кажется, это летучие мыши.
Мужчина приходит в себя, громко стуча зубами, – на нём мокрая одежда, под ним твёрдые камни и рыхлый песок. Очень болит затылок, гудит в голове, колет иглами пальцы и саднят разодранные ладони. Лютый, адовый холод.
Звонко капает неподалёку. Кап! И через целую вечность – кап!
Подобрав под себя ноги, мужчина тревожно всматривается в темноту, – ничего не видно. В память яркой вспышкой врывается красный Дракон – лаковые чешуйки, белоснежные зубы… Соня! Потом – льдина. И последнее – это удар затылком.
Нужно выбираться отсюда. Возможно она вернётся, чтобы уже не быть такой милосердной.
Он переваливается на корточки и в тотальной тьме замечает просвет – чуть заметный, блёклый. Ползёт туда.
Вечер окутывает реку, по которой бесконечной вереницей движутся неповоротливые льдины, изредка постукивая друг друга в бока и стопорясь у берегов. Уставшее солнце опускается к горизонту. Исступлённо чирикают на кустах воробьи.
По длинному, извилистому берегу бежит девушка – это Ириска. Она спотыкается, смотрит по сторонам, огибает торчащие камни. Его нигде нет. И телефон молчит. Скоро уже закат, и что тогда? Что тогда?
Кусая губы, она всматривается в обманчивые светотени, – всё не то, не то. Непослушными пальцами Ириска тыкает кнопки на телефоне, – абонент недоступен. Не мог же он исчезнуть, раствориться бесследно?
– Лишь бы не утону-у-ул…
До дома она не дошла – повернула на полпути, ослушавшись, испугавшись твёрдого предчувствия надвигающейся беды: уж больно откровенным был ужас на сером лице Господина, когда он прогнал её. Развернулась и побежала обратно. Пусть лучше накажет.
И вот – нигде нет. Нигде. Она вгрызается в пальцы, исступлённо откусывая заусенцы и уже не сдерживая рыданий.
Снова звонит. Недоступен. Ириска опускается на плоский камень и сквозь пелену из слёз замечает кошачьи следы: отпечатки свежие, крупные, вдавлены в рыхлый снег.
Она поднимается и, как под гипнозом, следует за ними. Рысь? Рысь опасна, но эта странность – наличие здесь следов – почему-то толкает к мысли, что они приведут куда надо.
И они ведут – сначала вдоль берега, затем мимо глиняного карьера, а потом сворачивают туда, где булыжники сменяются частоколом камней, наваленных непроходимой грудой. Уже сгущается сумрак, и даже слабые звуки пугают: хрустит щебёнка… панически вспархивает сойка… грохочут льдины.
Ириска вплотную подходит к горе, и там, у расщелины следы теряются. Она дотрагивается до влажной стены и вглядывается в темноту, ощущая лёгкое дуновение, будто ожившая пещера делает усталый и долгий выдох. Обострённый слух вылавливает из мрака слабый писк и трепыхание, и затем изнутри доносится замогильный стон:
– О-о-о-о-о…
Шарахнувшись, Ириска роняет телефон, и тот проваливается глубоко между камней. Заорав и тут же стиснув обеими руками рот, она всматривается в черноту, пятится и утыкается поясницей в усеянный ступенчатым частоколом скалистый выступ. Из пещеры на неё ползёт нечто тёмное, – ползёт и стонет. И не успевает больное воображение отреагировать, как она узнаёт в нём его, мужчину.