Доедать не обязательно полностью

И тут – бац! Редкостный протест, последний заслон, железобетонная стена! Уже не вода, а кремень! Моего одинокого голоса хватает только на стоическое сопротивление в ванной – я сражаюсь отчаянно, одна против всех и сдаваться не собираюсь! Клянусь своими когтями! Не будь мне Кат Ши32 прапрадедом!»

И на полях красуется отпечаток кошачьей лапы – на этот раз нарисованный и несколько раз обведённый ручкой.

– Давай, знаешь, что? – озвучивает Соня, в очередной раз забравшись в ванну. – Я начну себе в руку, а ты потом подставишь свою. Идёт?

– Обмануть себя хотите? – посмеивается мужчина.

Она садится на корточки и подставляет под себя ладонь.

«Господи, как сложно-то даже это! Ну, давай уже…»

– Только не подглядывай, ладно? – просит она. – Пожалуйста.

– Хорошо, – соглашается он.

«Так будет проще. В следующий раз, может быть… но не сейчас… Ну, Ириска. Ну, блин, подсказала… Это ещё интимнее, чем секс!»

И в тот самый момент, когда мочевой пузырь соглашается: «Ну, так и быть, это же твоя рука», мужчина наклоняется и демонстративно заглядывает туда.

«А-а-а! Стоп! Тревога!»

Всё сжимается, тело скручивается в комок.

– Я же попросила! Не подглядывать! – Соня падает на колени.

Мужчина, хмыкнув, поднимается с пола и выходит, даже не извинившись.

С того дня она больше не зовёт его. Никаких ладоней. Никаких чудаковатых способов лечения. Антибиотики, мочегонные и много, много воды.

«Какая я дура, что наорала. Я плохо объяснила ему, чтоб не подглядывал. Это я виновата».

Комок противоречий растёт, грозясь вылиться в серьёзный конфликт. И однажды это случается.

День в самом разгаре, и речь заходит про ужин.

– Порежете грибы? – спрашивает мужчина. – Суп приготовим.

– Порежу. А как? – Соня лениво тянется и зевает.

Вместо ответа он вскакивает и выходит из комнаты, хлопнув дверью. Соня ёжится. Топает вслед за ним.

На кухне он уже орудует с шампиньонами, кромсая их на доске большим остроносым ножом: щёлк-щёлк-щёлк…

– Скажи, как порезать, и я порежу, – пристаёт Соня, подойдя ближе, но не дотрагиваясь. Он дик, раздражён, и это очевидно.

– Да какая разница, если потом через блендер? – орёт он.

Возможно, решил, что она в очередной раз «строит из себя дурочку». Больная тема.

– А, так это будет суп-пюре! – восклицает Соня. – Понятно.

Не зная, чем себя занять, она принимается мыть посуду.

«Он ненавидит мыть посуду. Я тоже. Проще кажется смириться, а не пытаться донести ещё и это. Он кромсал грибы, и под это щёлканье напряжение нарастало. И Он молчал, молчал, что было хуже всего. Мне осталось или тоже молчать – и потом уехать, – или продолжать выяснять отношения в этом кошмаре, без лучика понимания, где есть только дёрганье за верёвку и кровоточивость натёртых ею ран. И это была грань, идущая по краю покатого спуска. Нож разрубил толстый гриб, и с этим звуком я будто ухнула вниз».

Бах! Намыленная тарелка из руки выскальзывает в раковину.

– Да ради чего вообще всё ЭТО, – произносит Соня с горечью.

Мужчина приходит в бешенство. Остервенело он тыкает в доску ножом – ещё и ещё, с размаху, будто пытаясь убить дикую крысу, – и доска танцует, грибы летят на пол и по сторонам. Шагает к Соне.

Он хватает её за шею и трясёт, как тряпичную куклу, – должно быть, дворовые собаки так затряхивают насмерть глупых подвальных котят, которые выползли посмотреть на мир едва открывшимися глазами. Позвонки вскрикивают от боли, и не успевает Соня ничего понять, как он уже утыкает её носом себе в ключицу и стискивает в объятиях, – остолбеневшую, с прижатыми к себе намыленными руками.

– Вот только не надо этого. Пожалуйста, не надо этого, – твердит мужчина, точно заученную мантру. – Не надо. Этого.

Его горячие руки, сплетённые за её спиной, крепко сжимают при этом нож, – на лезвии налипли белесые грибные волоконца. Под футболкой отчётливо слышно, как неровно дубасит сердце.

Восприятие обостряется. Вода бьёт в тарелку с оглушающим воем водопада, разливаясь веером у основания. Шампиньоны, наваленные неровной грудой, рассыпаются и скатываются на пол с грохотом массивного камнепада.