– Ещё раз тронешь – и я уеду, – сухо констатирует Соня, сфокусировавшись на ткани его футболки – петельки, из которых она соткана, увеличены в сотню раз и имеют чрезмерную чёткость, словно под лупой.
Мужчина осторожно отпускает её, размыкая объятия.
Резко развернувшись и, как есть, босиком, она убегает из дома. Летит стремительно, по ступенькам запасной лестницы, не дожидаясь лифта, – без ключей, телефона, денег и чего бы там ни было, – из сумасшествия, творимого ими, во враждебный суровый мир.
…Соня плетётся вдоль магистрали. Она исчерпана, выжата, и голова пуста. Свинцовая жара разливается в воздухе – такая густая, что можно рубить топором. Правой, левой. Правой, левой. Лодыжки обдувает горячим ветром от проносящихся мимо машин. Это дорога домой, куда возвращается каждый. Он – это тоже Дом33. Если идти достаточно долго обязательно куда-нибудь да придёшь.
Тень под ногами растёт, и Соня, как заведённая, топчет саму себя в трагическом ритме шагов. Уйти отсюда. Из этого города. Домой. Туда, где живёт спокойное тихое счастье, где тикают мерно ходики, и дремлющая кошка обнимает лапами руку, влажно дыша в ладонь. Где бабушка подоила корову и зовёт их пить молоко. Дом, в котором пахнет сушёными грушами и плюшками с маком – вот они, прямо из печки, покрыты корочкой застывающей на глазах карамели, и в блюдечке щедрой горкой лежит, поблёскивая, чёрносмородиновое варенье. Дом, где на полках стоят книги с потрёпанными корешками, и можно пройтись по ним пальцем, а в комоде среди лоскутков и старых журналов найти шкатулку со старинными пуговицами и камнями.
Бабушки больше нет. Корова сдана на мясо. Дом сгорел вместе с книгами. Остаётся убогая комнатка в общежитии, а больше идти и некуда.
На узкой обочине стоит легковушка, – в багажнике копошится водила. Соня втыкается в жёсткий бампер, покрытый жирной грязью, и мужик испуганно подхватывает её безвольное тело, не давая ему упасть. Он открывает было рот, но тут же и закрывает.
Соня, освободившись, шагает прямо под летящую мимо фуру. Оглушающий гудок… и время с визгом тормозов застывает в моменте. Дорога тянется по сторонам. Асфальт, кровоточащий битумом, обжигает босые ступни. Слева ярко-красным пятном полыхает кабина фуры, – водитель вцепился в руль, бицухи на руках выпирают буграми. На лице – понимание неизбежности. Покрышки колёс дымятся, рисуют чернявый след.
Картинка отпечатывается кусками, и Соня заносит ногу для последнего шага.
Время деформируется и, ломая пространство, ускоряется вновь. Из сгущённого воздуха ей в лицо вылетает чёрный комок с лапами, и острые когти кинжалами впиваются в щёки. Соня, опрокинувшись, кубарем катится вниз, расшибая коленки и локти о придорожный гравий. Фура проносится мимо, лишь чудом не задев легковую сильно вильнувшим задом. Далеко на обочине тормозит, зажигаются красные габариты, и из кабины вываливается дальнобой, чуть не падая на колени. Он бежит к Соне, спотыкаясь и семеня, – получается комично, вприпрыжку. Та, скрутившись в баранку, скулит и воет. Водитель легковушки ругается матом: руки дрожат, самого колотит.
Мимо несутся машины, протяжно гудят – неизвестно кому.
– Обкурились вы, что ли, мать вашу! – кричит подбежавший дальнобой, тяжело отдуваясь. – Жованый крот! Сбил, да? Сбил?
– Да нет! Отдёрнул её! – мужик отчаянно жестикулирует. – Наркоманка она! По обочине шла!
– Ач… о-о-орт… – констатирует дальнобой картину отчаяния, открывшуюся перед глазами. Он шмыгает носом, чешет репу и опускается на землю рядом с Соней. Спрашивает: – Эй! Женщина! Вас как зовут-то? Идти можете?
Непослушными руками она одёргивает платье, всхлипывает:
– Мне д-д-домой н-н-надо.
– Так! А ну-ка пойдём, – дальнобой решительно поднимает её на ноги и, к явному облегчению мужика уводит к себе в машину.
Там будто из воздуха появляется термос и пачка мелкой, чернющей заварки. Сыпанув изрядную жменю последней в мятую алюминиевую кружку и ливанув журчащего кипятка, дальнобой ставит её на приступочек между сиденьями и жадно, с третьего раза закуривает. Кабину заполняет сизый дым.
– Чуть не сбил, – охает дальнобой. – Вот ведь незадача какая, – протягивает пачку Соне: – Будешь?
Та кивает головой: да, да. Он достаёт сигарету, даёт ей, подносит зажигалку, – пламя трепыхается вместе с рукой. Сочувственно смотрит на кровоточащие раны на лбу и щеках.
– Ишь, изодралась. Хорошо хоть глаза целы.
– Кошка, – сипит та. – Большая кошка.
– Угу, – поддакивает дальнобой. – Кошка… – и тут же вспоминает: – Я однажды груз из Китая гнал. Вторые сутки шёл, не спамши. Не заметил, как и уснул. Тоже зверюга из света фар как сиганёт на меня в лобовое – аж проснулся, а сам уже по обочине еду!.. – и он тычет пальцем на коробку, примастыренную у козырька: – Вон, вишь теперь – тахографы34. Всех обязали.
Соня затягивается сигаретой, и в голове дружным набатом вступают колокола. В полуоткрытые окна ветер выносит совместно накуренный дым. Дальнобой бросает в чай гранитные кубики рафинада, мешает обратной стороной вилки, протягивает кружку Соне:
– Держи.