Оцепеневшая Грета в ужасе открывает рот, силясь заорать, но звук застревает в горле. Странный зверь текуче сползает с кровати на пол и, мягко переступая с лапы на лапу, подходит, гипнотизируя её взглядом прищуренных изумрудно-зелёных глаз. Шерсть на хребте стоит ирокезом, хвост пушится, – что визуально делает и без того огромную зверюгу гигантской, – а на личике отображается мерзкая гримаса, полная презрения и закипающей злости.
Судорожно сглотнув, Грета впопыхах дёргает дверь на себя, но по ошибке не за ручку, а за связку ключей, с хрустом выдёргивая её из замка.
Зверюга стремглав прыгает ей в лицо.
Дикий крик разносится по коридору. Грета, отшвырнув чудовище, врезается в тележку, – бутылькѝ и аэрозоли грудой сыплются за борт, – и, оттолкнувшись от противоположной стены, кривыми зигзагами устремляется прочь. На крыльце она врезается в тётушку, – от чего связка ключей взлетает, взрывается звонким фейерверком и грохается на ступеньки, – огибает её и, подвывая, выскакивает во двор.
– Грета! – восклицает тётка, схватившись одной рукой за сердце, а другой – за перила.
Та с треском впечатывается в забор, так что с белесых листьев плюща осыпается пыль, и, выломав калитку, большими скачками уносится прочь по улице.
Соня просыпается от грохота.
Где-то вдали слышится топот и истерическое: «Помоги-и-ите!», на крыльце тревожно причитают. Может, пожар? Она нехотя сползает с кровати, подходит к окну, дёргает занавеску: небо по-прежнему затянуто тучами, во дворе ни огня, ни дыма. Подносит к глазам руку, стиснутую в кулак. Очень медленно раскрывает ладонь. Меж пальцами зажат отменный клок длинных, чернявых волос, явно выдранных у кого-то, – Соня таращится на них и на секунду прикладывает к своим каштаново-красным прядям. Цвет чужой. И волнистость. И толщина.
– Вот так да… – шёпотом произносит она. Шмыгает носом.
Затем на цыпочках бежит в душевую, по пути больно стукнувшись ногой об угол кровати и ойкнув. Брезгливо трясёт руками, суёт их под кран и, скривившись, намыливает гостиничным мыльцем – дважды. Смывает и мылит, мылит и смывает.
В дверь тихонько стучат.
Соня закрывает воду, торопливо оборачивается банным полотенцем – наподобие мини-платья, – трёт об себя ладони и отзывается:
– Да-да!
В комнату заглядывает приземистая полная женщина, которая её заселяла.
– Простите, – она кивает на табличку, криво висящую на двери, и обеспокоенно спрашивает: – У Вас всё хорошо?
Тележка с рассыпанным содержимым валяется рядом.
– Да, – растерянно кивает Соня. – Что-то случилось?
– Нет-нет, ничего. Отдыхайте, – женщина скрывается за дверью, плотно затворяя её.
В коридоре слышится сдавленная ругань, которая перемежается фразочками: «Дал бог племяху», «совсем ей мозги отбил» и «вся в мать». Соня плюхается на кровать и долго смотрит на ключ от номера, лежащий на тумбочке; растирает захолодевшее плечо.
Тихо продолжает гудеть кондей, и где-то в отдалении сурово ворчат небеса.
– Леди! – мужчина зовёт из спальни.
Соня тут как тут: подсвеченные солнцем пушистые волосы сияют медью, точёная фигурка словно высечена из мрамора, на лице сияет улыбка, – красавица, да и только.
Мужчина держит в руке кожаную полоску, нежно дегустируя её внутреннюю мохристость подушечками пальцев, и при ближайшем рассмотрении становится ясно, что это чокер – с застёжкой и металлическим колечком, приделанным спереди, – предмет, означающий принадлежность, причастие.
– Это мне? – спрашивает удивлённо Соня.
– А тут есть кто-то ещё? – иронично язвит мужчина.
Они встречаются глазами. Провалившись в омут зрачков, Соня, словно под гипнозом, забирает в пучок копну волос, и мужчина застёгивает ошейник на её тонкой шее. Выравнивает колечком вперёд. Удовлетворённо улыбается, одновременно сдерживаясь, – так, как умеет он один, харизматично.
Солнце рисует на полу прямоугольные пятна. Скоро оно начнёт заваливаться за горизонт, и пустая стена окрасится жёлтым, потом – червонно-красным, и в вечерних сумерках одно за другим начнут зажигаться окна в высотке напротив. Потеребив новый чокер, Соня отходит в угол спальни.
– Что, леди? Боитесь, что скажут люди? – с холодным любопытством спрашивает мужчина, вплотную приближаясь к ней.
– Я хочу шторы, – тихо говорит она.
– А, так это страх прилюдного обнажения? – теперь он улыбается, не сдерживаясь, но это выходит зловеще, нехорошо.
Предчувствуя что-то страшное, она опускается на колени. Он долго смотрит на неё сверху вниз, затем крепко берётся за кольцо чокера и задумчиво говорит:
– Что ж… Го на улицу.
Солнце, проглоченное чёрной тучей, будто занавешивают плотной тканью.
Мужчина дёргает Соню за кольцо, понукая встать, и та цепляется за его сильную, будто окаменевшую руку.
– Поцелуй… меня, – она поднимается, тянется к его губам, пахнущим карамельной нугой.
– Говорить, что мне делать – не лучший способ взаимодействия, леди, – отвечает он сухо.