Доедать не обязательно полностью

Медленно, то пропуская кого-то, то втискиваясь в ряд, они подъезжают к развилке. Там мигает огнями «Скорая помощь», и на обочине, тяжело раскачиваясь и стиснув руками голову, залитую кровью, сидит водила. Серый от грязи автобус, на который Соня едва не села, лежит на боку. Его задняя часть помята – врезалась фура, – стёкла покрыты сеткой трещин, окна выкрошены, обшивка вскрыта и раскурочена. Фура неподалёку – зарылась носом в кювет. На блестящей от наста дороге распластано женское тело – лицо и плечи накрыты фуфайкой. Всюду куски пластика, снег окрашен красными пятнами.

…Когда Соня приезжает по адресу и звонит, Монах открывает так быстро, будто всё это время стоял по ту сторону двери и ждал.

В квартире тепло, всё так же пахнет ладаном и дымными палочками пачули.

– Чаю? – спрашивает Монах, принимая пуховик с торчащим из рукавов синтепоном и удивлённо дёрнув бровями.

– Да, – соглашается Соня – её крупно колотит. – Замёрзла. И ещё там авария… Была… На трассе.

Монах молча заваривает чай – на этот раз белый, – наливает его в пиалу и оставляет Соню одну. Мерно тикают ходики, и вместе с чаем в неё вливается спокойствие, равновесие и безмыслие.

– Сейчас… Чай… Потом мы выбьем всю эту дурь, и я поеду домой – счастливая, как тот Адамыч, – шепчет она.

– Супер-план, – звучит ехидный голос Глор.

– Я из-за тебя колготки порвала, – ворчит Соня. – Что, по-другому было никак?

– А ты меня слушаешь, что ли? – парирует та.

– Да ну тебя! – отмахивается Соня.

…В этот раз порка проходит мучительнее: удары жёстче, интервалы меньше.

«Детка… – возмущается Глория. – Этот мудак тебя бьёт аще-то, ты в курсе? Может, всё-таки, сто-о-оп?»

«Пусть бьёт, – отвечает ей Соня. – Я буду терпеть, сколько надо».

«Ну ты и дура, детка».

Монах отрывается хлёстко, с оттяжкой. Кожу крапивно жжёт. Острым комом встаёт душевная боль, связанная с тем, кто не смог даже проститься нормально, – безутешная, она тянется и комкуется, уродуя её изнутри.

«Нежность – это такая же боль, только без эндорфинов».

– Последний, – наконец объявляет Монах.

– Больно… – выдавливает Соня, всхлипывая.

Флоггер приземляется мягко, и за эту мягкость в ней рождается благодарность Монаху – нежная, точно кашемировый плед, которым он накрывает её в конце.

– Холодно, – говорит Соня, стуча зубами и содрогаясь.

Он приносит ещё одеяло и два покрывала, но никакого тепла не рождается, – напротив, всё это будто генерирует запредельный арктический холод. Она поджимает ноги, бесконечно твердя:

– Холодно… Холодно…

– У меня больше нет ничего.

Но уже через минуту в теле рождается собственный жар, погружая в себя, точно в кипучую лаву.

«Холод пропал, и меня унесло в бесконечный в своём понимании космос: абсолютная чернота, о глубине и протяжённости которой говорили только мелкие точечки звёзд. Земля была поодаль – маленькая и голубая. И всё это было на месте и единовременно, почти неуловимо двигалось вместе со мной.

Надо мною склонился Бог. Принять Мироздание или пытаться его понять? Я мучительно делала выбор: понять, познать законы, по которым всё функционирует, – то есть охватить его, бесконечное в своём многообразии, умом, который сам же является составляющей частью мира? Это, как если бы часть от конструктора захотела узнать о пластмассе.

Или просто принять то, что есть? Я сдалась.

И как только я отказалась понять мир, соглашаясь просто принять его, – тут-то мне и пришло понимание его сути.

Тело ровно дышало под одеялами на кушетке, а я была в невесомости, плавно вращаясь вокруг оси, словно бревно, сплавляемое по спокойной реке. И одинокий танец бревна завораживал, уносил. И я отпускала нить, теряла связь, плыла по течению».

Возвращает её выпитый чай, который сквозь безвременье и отрешённость настоятельно хочет на выход. Стыдливо прикрывшись пледом, Соня садится, и Монах молча протягивает ей платье, помогает одеться. Она встаёт, и с первым же шагом мир опрокидывается, кидая её об косяк. Монах дёргается помочь, но осаждает себя.