Соня с визгом грохается с кушетки и, бросившись прочь, врезается в тело Монаха. Охнув, тот тяжело заваливается на пол, и Соня, запутавшись в хвостах флоггера, падает сверху.
– Уходи-и-и. Уходи! – брыкается она и хрипит.
– Что? – взвизгивает Монах, нелепо барахтаясь под ней.
– Это не Вам! У меня внутри кто-то есть! – надрывно кричит она, втискиваясь в живот кулаками.
Её колотит крупной, забористой дрожью, которая перемежается с короткими спазмами, – жуткая биомасса внутри копошится, неторопливо переставляя присоски.
– Расслабься, – произносит Монах, выкарабкиваясь и рывком поднимая её на ноги. И сам себе: – Так не должно быть…
– Я не могу! – Соня, скрючившись, хапает воздух ртом. – Прогоните её! Пожалуйста! Можно ещё десять ударов?
– Десять, не больше.
Он, кряхтя, возвращает её на кушетку, и в дело снова вступает флоггер. Соня, стиснув зубы, считает удары, и под конец, когда становится вовсе невмоготу, в пещере её подсознания просыпается недовольная Вида:
– Р-р-р…
Она щурит глаза, вскакивает на дрожащие лапы и обессиленно падает, распугав летучих мышей, – те срываются с мест и заполошно мечутся под потолком.
«Тихо, тихо, – словно ребёнка, успокаивает её Соня. – Спи, хорошая… Спи… Ложись…»
Монах, отбросив флоггер, шумно валится в кресло, подмяв под себя платье, лежавшее на подлокотнике.
Соня рукой зажимает рот, – мерзостный монстр внутри живота вплетается в петли кишечника гибкими щупальцами, – и сквозь слащавые слюни невнятно бормочет:
– Тошнит меня. Помогите одеться.
Монах протягивает платье, и Соня ныряет в него головой и руками, одновременно теряя сознание.
Она приходит в себя на кухне, уже без повязки; у рта – стакан, душно пахнущий корвалолом. Пьёт. Затем поднимается, ударяется в стену плечом, и Монах вскакивает с табуретки:
– Помочь?
– Нет, – Соня резко отпрянывает.
Почти без проблем она доходит до туалета, запирается там и сидит, уставившись в одну точку. Глория тут как тут, трётся боками о голые ноги.
Когда Соня выходит, Монах заключает её в объятия. От него пахнет церковным елеем, а выдыхаемый воздух – гнилой капустой и силосом. Щека – в рытвинах от заживших угрей.
– Пустите, – насилу вывернувшись, отстраняется Соня.
Он настойчиво жмётся к ней, припирает к стенке.
– Ща! – хихикает Глор. – Минутчку!
Широко, словно кобра, она открывает рот и впивается на всю глубину клыков в лодыжку Монаха.
– Ай! – дёргается он, схватившись за ногу: – Мышцу… свело…
– Благодари ещё, что не яйцы! – хмыкает Глор зловеще.
С трудом подавив улыбку, Соня одевается, пакует флоггер, влезает в сапоги и забрасывает на плечо рюкзак:
– Я пойду. До встречи через неделю.
Монах делает шаг, тянет руки, но она отклоняется так резко, что объятий не происходит. В её взгляде царит безумие, зрачки сужаются до иголок. Страшно улыбнувшись, она выходит за дверь, пропустив впереди себя Глор. Монах непонимающе смотрит вслед.
В кабине лифта Соня и Глор переглядываются и, не сговариваясь, заходятся в дружном хохоте:
– Ну ты подумай, а! Кусила его за ногу! А-ха-ха!
– А сама-то! Чуть Виду не подключила!
Так и едут до первого этажа, – только и слышно, как из шахты звучит заразительный, слегка истеричный и… одинокий смех.
Дома Соня выбирается из платья, сразу же сунув его в корзину для стирки, и, нарочито пройдя по середине ковра, плашмя падает на кровать.
С утра поднимается температура. От волос пахнет пачули и церковным елеем, и Соня доползает до душа, где смывает с себя интенсивный, хоть и приятный запах. Тело, несмотря на вчерашнее, выглядит хорошо – ни следов, ни синяков. Успокоившись, она забирается под одеяло, собираясь ещё поспать, но тут звонит телефон. Ириска.
– Алё, – голос подруги звучит с нескрываемым интересом.
– Привет, – отвечает Соня, еле ворочая языком.
– Ну? Как прошло? Секс был? – с ходу форсирует та.
– О, боже. Ну, конечно! Что тебя ещё может интересовать? – усмехается Соня. – Нет, не было. А что?
– Да так.
– Знобит только, – больным голосом делится она.
– Температура – это нормально, завтра-послезавтра пройдёт, – слышится в телефоне. – Иммунитет активизировался и мочит то, что раньше не замечал. Такое часто бывает от порки. А вообще-то знай – после всякого «хорошо» потом в той же степени будет и плохо. За всё надо платить!
– Всё-то ты знаешь… И чего с этим делать?
– Ничего. Укройся теплее и пей побольше воды.
– «Пей побольше воды», угу. Это я от тебя уже слышала, – хмыкает Соня.
– Сонь, мне надо сказать, – встревоженно говорит подруга, – что если что-то пойдёт не так… Лучше сразу остановиться. До необратимых травм. Ты бы к нему не ездила больше. Девчонки говорили про этого перца, что…
– Да ладно, – отмахивается Соня, – о чём ты? Это ж не розги. Извини, я тут жду одного звонка…
– Ну, смотри. Я тебя предупредила, короч, – обиженно фыркает Ириска и отключается.
Соня кладёт телефон под подушку и натыкается там на чокер.
Она вытаскивает его, трогает пальцами мягкую кожу и надевает, поправляя колечком вперёд, – полоска чёрной змеёй привычно обвивает тонкую шею.