Вечереющий город окутан прозрачной мглой. Сырая земля с подтаявшим снегом несвоевременно пахнет прелыми листьями и чернозёмом. Нужный дом – вот он – болезненно близок, безлик; от влажных стен, облицованных мелкой мозаикой, разит безразличием. Окна похожи на впалые глаза мертвецов.
Соня пришла сюда днём, по пути забежав в магазин, где купила кило конфет. Долго ходила вперёд-назад. Затем, ёжась, сидела на продуваемой мокрой скамейке возле подъезда.
…И вот уж смеркается, а его всё нет. В сотый раз она достаёт из дорожной сумки письмо и пробегает его глазами. Слова выучены наизусть до полной потери смысла.
Она идёт к подъезду и долго, кусая губы, смотрит на домофон. Вполголоса ноет:
– Давай же! Просто нажми эти цифры. Ну!
Трясущаяся, будто чужая рука тянется к кнопкам, но тут же дёргается, точно ужаленная, – изнутри слышатся голоса, и из дома выходят люди: женщина и девочка лет восьми, которую та ведёт за руку. Соня придерживает им дверь.
– Ничем хорошим это не кончится! – поучительно говорит женщина девочке. – Так и знай!
– Ну ма-а-ам!
Плохой знак… Соня воровато проникает в подъезд.
Вот пожарная лестница – пустая, пахнущая бетонной пылью. Там, на ступеньках Соня неловко переодевается, стоя в разутых сапогах и балансируя, чтобы не оступиться, – натягивает чулки: один… второй… Он любит чулки. Взяла новые – как знала, что встречей на улице не обойдётся. Лицо полыхает жаром. Она обувается и суетливо, кое-как заталкивает в сумку колготки.
Поднимается пешком. Сердце колотится так, что можно считать пульс, но она считает ступеньки. Их по десять в каждом пролёте. Десять. Десять. Десять.
– Ты ведь будешь мне рад? Ведь ДА? – говорит она натужно, и голые стены отражают, несут эстафетой летящий звук «а-а-а…»
Вот, наконец, и цифра «12» – нарисована на стене. И такая знакомая дверь с массивной ручкой. Обострённое осязание концентрируется на кончиках пальцев, – Соня едва прикасается к ней, почти ощущая на леденящей поверхности оставленные им отпечатки. Дверной звонок выглядит докрасна раскалённой кнопкой. Она трогает его, не решаясь на что-то большее.
За соседской дверью слышится ругань, и кто-то явно идёт на выход. Соня стремглав уносится обратно на лестницу – по ней никто не ходит, все спускаются на лифте, и в этот раз случается так же: грохот, лязг… шаги… Скрежет лифта на этаже, его надрывный шум и гудение в шахте.
Вновь наступает тишина. Отдышавшись, Соня возвращается.
– Так… Просто позвонить. Может, его нет дома. Может, его вообще нет в городе. Просто. Позвонить.
Не давая себе времени на раздумья, она отрывисто давит на кнопку звонка, и сердце ухает вниз, словно тот самый лифт, сорвавшийся с троса. Внутри квартиры приглушённо звучит незатейливая мелодия. Ничего не происходит. Секунды собираются в минуту, которая растягивается в вечность.
– Ну, конечно…
И она было разворачивается, чтобы уйти, но тут дверь открывается, и на пороге стоит Он…
В горле пересыхает.
Она смотрит в эти глаза, где отражается недоумение и… страх? Но и только. Никогда ещё ей не удавалось разгадать эмоции, спрятанные за этим каменным выражением лица, но тут радости нет и в помине. Не ждал её – это точно.
– Привет, – выговаривает Соня. Язык липнет к нёбу, точно парализованный.
– Леди? – спрашивает мужчина нервно. – Зачем Вы здесь? – он бросает тревожный взгляд за её плечо.
– Я… получила твоё п-письмо, – запнувшись, говорит она, ощущая себя тупой и неуместной. И… – идея приходит как нельзя кстати: – Я… за цветком. И шляпой.
Мужчина отклоняется, жестом приглашая её войти. Дверь щёлкает, и Соня вздрагивает, точно пугливая лань от выстрела.
– Вам не нужно было приезжать, – говорит мужчина, с трудом подбирая слова и беспокойно топчась на месте.
Она роняет сумку и тянется к нему, но он только хмурится и отступает. Тихо играет музыка – в спальне.
– Прости… Я и правда… не должна была…
Соню мелко колотит. По ноге пробегает упругий хвост, – это Глория там, внизу театрально бьётся башкой об зеркало:
– Что ты делаешь, мать твою? Валим отсюда! – и торопливой трусцой она ныряет в своё отражение.
В подъезде слышится далёкое грохотание лифта и равномерный шум. Мужчина скрещивает на груди руки и нетерпеливо произносит:
– Ну? Забирайте же свой цветок.
– Я… б-б-быстро, – говорит Соня.
Она стаскивает с ног сапоги – один, второй, – пихает их в глубину обувной полки и натыкается взглядом на лежащие там изящные туфли невнятного грязно-розового цвета – на длинном каблуке и с тонкими ремешками. Чужие женские туфли… И едва она успевает заметить их, как раздаётся звонок в дверь, – знакомая трель разливается уже по эту сторону.
Мужчина заметно вздрагивает, а затем смеётся – непривычно громким, коротким смехом, будто пропитанным сталью, – и с некоторой степенью безысходности говорит:
– Что ж. Значит, так тому и быть.