– Соня… – зовёт Глория – её изображение мерцает, двоится. Она встаёт столбиком, тянется лапой, но только держит, держит её на весу, не решаясь дотронуться. – Сонь… – гладит воздух возле ноги и заглядывает в немигающие глаза. – Сонечка… Ты меня слышишь?
Та не реагирует. Глория прикасается подушечками лапы до её мокрой от слёз щеки, – никакого эффекта. Беспокойно вздохнув, опять исчезает.
В это время мужчина прикусывает девушке шею и, крепко взяв за талию, вплотную прижимается к её трепетному телу своим, обнажённым и блестящим от пота. Та, ощутив его мощь, содрогается и крупно трясётся. Он, вцепившись в неё, трётся, а затем направляет себя снизу рукой и плавно, на всю глубину входит, да так, что девушка захлёбывается в сладком стоне. И выходит, и снова входит, и выходит, и Соня видит это, как в замедленной съёмке, не в силах оторваться от места его проникновения.
«Как мило… „на живую“… а меня целовать брезговал», – звенит в пустой голове прозрачная мысль.
Темп нарастает. Его упругие ягодицы ритмично напрягаются. Девушка синхронно двигается ему навстречу, извиваясь и тонким голосом умоляя:
– Пожаласта, пожаласта.
Он нанизывает её – грубо, сильно, – и та уже плачет так же утробно, как Соня когда-то в этой же самой спальне, на этом самом матрасе, в этой же самой позе. Их танец длится и длится, изысканно убивая единственного зрителя, вдавленного этим зрелищем в мягкое кресло.
Толчки – ещё и ещё, – мужчина двигается, как заведённый.
Животные крики этой самки повествуют о том, как её скользкие складки жадно стискивают его в объятиях. Он ещё ускоряется, и, под шлёпанье тел, полным колоссального удовольствия голосом девушка кричит его имя, и это звучит так кощунственно, что Соня зажимает ладонями уши, – не помогает.
Наконец, девушка судорожно выгибается и, обессиленная, откинув голову, повисает на верёвке: её светлые волосы ровной волной прокатываются по спине. Ещё пара движений, и мужчина с победным воем достигает блаженства тоже.
Отдышавшись, он отодвигается, попятившись на коленях и неохотно покидая столь сладкий плен. Затем поднимается, отвязывает верёвку, освобождая девушку, и та безвольно скатывается к его ногам. Будто случайно вспомнив про Соню, мужчина поднимает на неё глаза – бархатно-чёрные, пьяные – и отвлекается обратно на девушку, принимаясь сосредоточенно распутывать узлы на её руках, не подозревая, что вечер ещё не кончен.
Соня крепко зажмуривается, погружаясь в иную реальность, в свою личную темноту. Ключ, висящий на шее, раскаляется добела. Внутри неё всё сжимается, мрак внутри багровеет от вскипающей крови. В груди пробуждается гул и глухое рычание, – оно раздаётся из глубины пещеры, – разбуженный Дракон, поломавший тогда паркет, жаждет чуток порезвиться. На его бурой коже играют красные блики, глаза в полудрёме, прикрыты веками, – досматривает хищный сон. На нём нет ни ошейника, ни цепи, и сейчас будет много крови. Соня глядит на пол: выдранные когда-то досочки аккуратно подогнаны. Ишь ты, блядь, мастер, сделал.
«Разбудить? Порвать их обоих к чертям – этого гондона и эту шавку, залитую его спермой?»
Глория стойким привидением проявляется снова – беспокойно топчется, упруго трётся о Соню боками, щекочет хвостом.
Мужчина расслабленно прижимает к себе обмякшую девушку, нежно целует её в плечо. Та забирается поглубже к нему «на ручки» – носом в живот, – и обнимает. Он придерживает её так чутко, словно хрустальную вазу.
И Соня себе разрешает.
Взгляд меняется первым. Веки деформируются, зрачки вытягиваются в иголки, радужка глаз желтеет.
В музыку вступает рокот гонга, придавая происходящему оттенок ритуального жертвоприношения, и в этот звук вливается рычание – глухое, перерастающее в раскатистое, вибрирующее децибелами.
Кожа на теле покрывается пластинками чешуи, полыхает алым, словно раскалённая лава оживающего вулкана. Соня до крови раздирает себе запястья и плечи, – ею овладевает неистовый зуд. Между костлявыми пальцами прорастают плотные перепонки, заостряются когти. Платье, распираемое телом, трещит по швам. Чулки тянутся, сползают – один, второй.
Мужчина укладывает девушку на помятые простыни, заботливо укрывает одеялом и ложится рядом. Он отодвигает пальцами волосы на её шее и нежно трогает губами венку, пульсирующую возле ключицы под тонкой кожей.
«Белые простыни? Неплохо, неплохо!»
Его спина с проступающим на ней позвоночником так уязвима! И белая жопа – тоже.
К музыке примешиваются странные звуки, – из Сониного угла слышится хруст, треск и грохот колёсиков отодвигаемого столика. Мужчина оборачивается.
Вместо Сони на него щерится ящерообразное существо с огненно-красной чешуёй, – с шеи свисают тряпочные лохмотья. Оно распухает на глазах и этим отодвигает столик всё дальше, – на стене растёт безобразная тень. Мужчина вздрагивает, отъединяется от девушки и, дёргая пятками, отползает к стене. Всё происходит молча. К запаху мёда и лаванды, источаемому свечами, примешивается металлический привкус мучительной смерти.
«А ты что думал, мальчик? Что тебе тогда примерещилось?»