Была страда, работали даже в лунные ночи.
Томе было очень трудно. Хотя, по правилам супряги, он мог пользоваться и косилкой, и молотилкой Кучука, и его повозкой с лошадьми и волами, Нирша в самом начале уборки сказал, что он и рад бы помочь Беженарю, да ведь у него под пшеницей пять гектаров, а у Томы — всего один. А вдруг дождь пойдет, когда он успеет убрать? Впрочем, повозку и молотилку он даст дня через два, вот только обмолотит первую партию, — надо продать, с долгом одним расплатиться. Тома терпеливо прождал два дня, потом еще четыре, — оказалось, молотилка работает не совсем исправно, и Кучук никак не может намолотить нужное ему количество зерна.
А дождь действительно пошел. Непрошеный, он несколько дней лил, точно из лейки. Земля раскисла — на каруце не проехать: грязь, густая, черная как деготь, доставала до ступицы.
Когда, наконец, тучи раздвинулись и солнце снова разлило над Молдавией свои жаркие лучи, Тома побежал на поле. Вернулся он удрученный: пшеница в копнах прорастала, гибла.
У Кучука же потерь не было, половину пшеницы он уже обмолотил, остальная стояла в скирдах — никакой дождь не возьмет.
Целый день Тома ходил как побитый — пропала надежда купить лошадь: теперь пшеницы едва хватит самим на зиму, где уж там продавать!
В тот же день Тома свернул ковер, который достался ему при разделе боярского имущества, и ушел к Кучуку.
— Ты отдал ковер Нирше? — спросила Мариора отца, когда он вернулся.
После раздумья Тома сурово ответил:
— Да. Но смотри, если в селе кто узнает об этом… — и он так посмотрел на дочь, что она не решилась ему возразить. И уже мягче прибавил: — Завтра с рассветом молотить пойдем. Приготовь мамалыгу и брынзу.
С тех пор дело, казалось, пошло на лад: Беженари пользовались молотилкой Кучука, на его волах возили хлеб с поля. Но почти с половины дня Тома помогал Кучуку возить и молотить его хлеб. Людям, расспрашивавшим его, Тома отвечал, что они работают вместе, а дочери несколько раз напоминал, что нужно молчать: «Кучук — сильный хозяин, тут никакие законы не помогут». Он придирчиво следил, чтобы Мариора не виделась с Киром. Если к ней приходили Васыле и Дионица — хмурился. На вопросы Мариоры, чем провинились ребята, Тома опускал голову и повторял, что ребята они, может быть, и хорошие, но лучше пусть они не приходят. Было ясно, что и тут мутил воду Кучук, но отец, уставший за прошлые годы, похудевший от новых забот, уже совсем седой, был так жалок, что Мариора не решалась спорить с ним.
Видеться с друзьями и молчать о том, что лежит на сердце, Мариора не могла; ослушаться отца, обидеть его — тоже. Поэтому она рада была страде, когда молодежь не собирается на вечерницы и нет даже времени забежать к соседу.
Сегодня Тома с Мариорой вернулись, домой раньше, чем обычно. Они привезли с тока пшеницу. Отец подвел лошадей к лестнице, которая вела на чердак, — у них не было амбара, и зерно решили хранить там. Мариора видела, как отец развязал один мешок, взял пригоршню зерна и, любуясь им, пересыпал с ладони на ладонь…
Началась сушка фруктов, и нужно было посматривать за ними. Мариора побежала в сад.
Теперь возле дома Беженарей было уже не семь яблонь, как недавно. Кучук возвратил им часть сада, которая была отдана ему несколько лет назад в счет процентов за долг. Здесь, у самого забора, в кустах вишенника, под камышовым навесом стояла сушилка. Она была сделана наподобие низкой печки, в которую вместо металлической плиты с конфорками вставили решетку из прутьев. В маленьком выступе — топка. Тут все время поддерживался медленный огонь: фрукты вялились в дыму.
Мариора попробовала и сняла уже готовые фрукты, нарезала яблок и, добавив мелких груш, положила все на сушилку, подбросила в топку соломы.
— Ой, девочка, тебя найти — как цветок в снегу, — весело раздалось где-то над нею.
Мариора вздрогнула, подняла голову. Из-за забора смотрела на нее смеющаяся Вера Ярели. Слабый ветерок трепал концы голубой косынки, которой она перехватила волосы.
Ограда, сложенная из сероватого камня, была покрыта большими листьями тыкв. Цепкие, ползучие плети забрались даже наверх. Тут, высоко и удобно улегшись на солнце, выглядывая на улицу, зрели большие, медового цвета тыквы. Вера раздвинула листья, ловко, по-мальчишески, перелезла через ограду и остановилась перед Мариорой. Она подбоченилась, чуть расставила свои маленькие крепкие ноги.
— Ты где это пропадаешь? — грозно спросила она, но в темных глазах ее блестел озорной огонек, а лицо жарко румянилось. — Уборка? Так у вас же только гектар! — Вера села на пододвинутый Мариорой чурбан. — Почему же вы затянули до сих пор? Ведь пшеница наполовину осыплется! Вон у Руссу четыре гектара было, и то давно свезли… И мы и все…
Мариоре не хотелось говорить правду, но и лгать было совестно. Покраснев, она отвернулась к плите. Заговорили о фруктах — очень большой урожай в этом году, трудно управиться с сушкой.
Вера задумалась.
— А кто по вашим дворам агроуполномоченный? — вдруг спросила она. — Разве он не видит, что вы отстаете? Люди уж хлебозаготовки сдают, а вы еще уборку не кончили.
