Но Тома понял, что она не ослушается. Он тоже вошел в касу. Долго благодарил Марфу за то, что приютила дочь, на прощание сказал Мариоре:
— К дому и близко не подходи. Я немцам сказал, что ты в другое село ушла.
В этот день в примарию привезли десятки книг для записи налогов.
Сторож примарии, дедушка Ион, с кривыми от старости и многолетней службы в кавалерии ногами, медленно ходил от касы к касе, сучковатой клюшкой стучал в окна:
— Выходи! Примарь на сход зовет! — А у некоторых кас, оглянувшись, добавлял: — Фашисты гостинчиков привезли… дожили!
У примарии люди норовили стать подальше, теснились, глядели исподлобья.
Примарь Вокулеску в очках вышел на крыльцо, придирчиво оглядел собравшихся. Поежился на холодном ветру и, прикрыв толстую красную шею каракулевым воротником пальто, принялся читать новый указ о налогах и гербовых сборах.
Марфа с Мариорой прибежали, когда примарь уже кончил читать основные налоги. Увидев черный платок Лисандры, Марфа протиснулась к ней, спросила, толкая ее локтем в бок:
— Много налогов-то?
— Много, — мрачно ответила та и дернула за полу мужа, стоявшего рядом. — Сколько, а? Ты же считал?
— Пятнадцать, что ли…
— А какие? — снова спросила Марфа.
— Ох, не знаю. Больно мудрено он говорит…
Примарь гнусаво провозгласил:
— Дополнительные налоги!
По толпе прокатился ропот, но тотчас снова наступила мертвая тишина.
— Дорожный налог — два процента всех доходов, коммунальный — три, в фонд охраны полей — сто двадцать лей с гектара…
— Это какая же такая охрана? — хрипло спросил откуда-то сзади Тудор Беспалый.
Вокулеску медленно поднял покрасневшее толстое лицо, снял очки.
— Кто нарушает порядок? — спокойным, но не обещающим ничего доброго голосом спросил он, обводя замерших людей маленькими острыми глазами. Откашлявшись, Вокулеску снова надел очки и продолжил: — За собак — сто лей с головы, на содержание жандармов — два и три десятых процента всех доходов…
Примарь назвал еще строительный, прогрессивный и военный налоги, налоги в фонд авиации и в фонд сельского хозяйства, налоги при купле, продаже, аренде и множество других. Потом перешел к гербовым сборам:
— За акт о рождении, смерти и так далее — сто лей. За справку о владении скотом — пятьдесят лей с головы, за срочность справки — тридцать лей. За мельницу…
— Эх! — вздохнул кто-то в толпе.
Вечером Марфа с Дионицей подсчитали расходы на ближайшее время и поняли, что если платить за школу — на налоги не хватит.
Как хозяйственная женщина, Марфа с начала войны, исподволь, отказывая во всем себе и сыну, откладывала на крайний случай кое-какие продукты.
Она решила завтра же поехать в город на базар, продать брынзу, свеклу с огорода, мешок орехов и бочку вина. Как и прежде, при первой румынской оккупации, на базаре было запрещено продавать вино без патента. Патент, конечно, крестьянину было взять не под силу, и поэтому вино сдавалось тут же в селе Гаргосу за треть цены, а корчмарь потом переправлял вино на базар. Но у Марфы были свои волы, и она сама возила вино в город: там скупщики платили половину базарной цены.
Вместе с Марфой и Дионицей на базар поехала Мариора: Марфа попросила помочь ей.
Выехали рано. Утреннее солнце было скрыто густыми облаками, над селом стояла серая дымка тумана. Серыми были камышовые крыши кас, голые сады, грязь; стояла поздняя молдавская осень.
И все-таки Молдавия была хороша; светлым волнистым пологом сходились над нею облака, поля уходили вдаль, просторные и манящие. Раскидистые фруктовые деревья отгораживали на холмах правильные участки желтого кукурузника и виноградников.
Дорога побежала холмами. Грудастые волы шли медленно, понуро и покорно.
Погонял волов Дионица, Мариора сидела рядом с ним на передке, а Марфа — спиной к ним, в ворохе сена, которое лежало поверх свеклы.
Дул острый холодный ветер.
Дионица скоро заметил, что Мариоре в вязаной кофте и легком платке холодно, она начинает дрожать. Тогда он снял свое полупальто из домотканого сукна и накинул ей на плечи.
— Зачем? — удивилась девушка. — Ты же замерзнешь.
— А ты уже замерзла.
Мариора хотела снять пальто, но Дионица спрыгнул с каруцы, надвинул пониже на лоб высокую смушковую шапку и в одном иличеле поверх рубахи пошел рядом, держась за передок.
— Вот так мне будет жарко. Сиди.
Мариора заспорила было, но Дионица только улыбался, глядя на нее, и глаза его были синие и яркие, как безоблачное небо в жаркий летний день.
— Опять грустишь?
— Будешь веселой! — нахмурилась Мариора.
— А ты не принимай все так близко к сердцу, — сказал он. — Ведь в нашем доме немцев нет. Ну, а остальное… как-нибудь уладится. Главное, не унывай…
— А как это уладится как-нибудь?
— Ну как? Что, я знаю?
— А кто будет знать? Кошка? — вспыхнула Мариора. — Ты грамотный, ты пять классов кончил; это мне простительно не знать…
— Не сердись, Мариора, — нежно улыбаясь, попросил Дионица. — Ты девушка, тебе это не идет.
— А кому идет? — не унималась Мариора.
— Ну, нам, ребятам, — полушутя, полусерьезно проговорил Дионица.
— Ты, может, еще скажешь, что женщинам и учиться не нужно?
— Нет, учиться можно…
— Кир иначе говорил…
