Доказательства вины. Белая ночь полностью

Переполнявшие меня напряжение и ярость сорвались с конца жезла струей ослепительного алого огня. Она ударила в металлический мусорный контейнер у входа в дом Марконе и… ну, сказать, что струя пламени испарила его, было бы с моей стороны гнусным, беспочвенным бахвальством. С этим даже у меня возникли бы проблемы. Однако она разнесла эту штуку к чертовой матери, превратив ее в фонтан расплавленного металла и пропахав в тротуаре борозду глубиной в два фута и длиной в хороший гроб. Осколки раскаленного бетона и расплавленные брызги забарабанили по фасаду, разбив несколько стекол, оставив отметины на каменной облицовке и подпалив несколько деревянных ставней. Окна дребезжали, наверное, в радиусе квартала от «Бархатного салона», а ближний уличный фонарь разлетелся, осыпав улицу градом осколков. Завывало с полдюжины автомобильных сигнализаций.

Я повернулся обратно к Молли и увидел, что она смотрит на меня разинув рот. Моя тень в свете изуродованного фонаря выросла и упала ей на лицо.

— Я. Не. Йода. — В моем голосе слышалось рычание.

Я сдернул с левой руки перчатку и поднял ладонь с растопыренными пальцами. Вид у нее теперь, конечно, не такой жуткий, как пару лет назад, но и этого достаточно, чтобы произвести впечатление на девятнадцатилетнюю девицу.

— Это тебе не гребаное кино, Молли. Облажайся здесь — и ты не исчезнешь, оставив пустой плащ. И не останешься замороженной до состояния булыжника. И ты, дьявол подери, давно бы могла это уже понять.

Она выглядела изрядно потрясенной. Я чертыхаюсь время от времени, но совсем уж воли языку не даю — по крайней мере, при Майкле или его семье. Не думаю, чтобы Господь Бог сильно переживал из-за моего сквернословия, но я достаточно обязан Майклу, чтобы уважать его нормы поведения и разговора. Как правило.

Черт, да весь смысл бранных слов в том, чтобы усиливать речь в тех местах, где простого смыслового значения слов недостаточно. А мне нужно было усилить, еще как усилить.

Рыкнув, я стиснул левую руку в кулак, чуть подлил в него энергии моей злости, растопырил пальцы — и в воздухе над ладонью вдруг возник светящийся шарик. Небольшой — размером с десятицентовую монетку. Но яркостью он не уступал крошечному солнцу.

— Гарри, — вмешалась Мёрфи. Голос ее чуть дрожал. — У нас нет времени на это.

— Ты считаешь, что ты готова? — спросил я у Молли. — Что ж, докажи.

Я подул на шарик, он сорвался с моей руки и устремился в открытую дверь «жучка», в лицо Молли.

— Ч-что? — спросила она.

— Останови его, — ответил я ледяным тоном. — Если сможешь.

Она поперхнулась и подняла руку. Я увидел, как шевелятся ее губы, — она пыталась сконцентрироваться по той методике, которой я учил ее.

Шарик подплывал все ближе.

— Ты бы поторопилась, — посоветовал я, даже не пытаясь скрыть гнев и нотку насмешки в голосе.

Лоб ее покрылся капельками пота. Шар замедлил движение, но не остановился.

— Его температура примерно двенадцать тысяч градусов по Фаренгейту — сообщил я. — Песок спекается в стекло. Для кожи это тоже не слишком полезно.

Молли подняла левую руку и, заикаясь, пробормотала заклинание, но воли ей явно недоставало, ибо все, чего она добилась, — это пригоршни искорок.

— Нехорошие парни тебе и этого времени не дадут, — добавил я.

Молли зашипела — надо отдать должное девочке, она не сорвалась на крик — и вжалась в дальнюю стенку салона, пытаясь как можно дальше отодвинуться от огня. Она вскинула руку, чтобы прикрыть глаза.

Мгновение я боролся с безумным импульсом дать огню гореть еще секунду. Ничто не учит лучше сожженной руки, нашептывала темная часть меня. Кому знать об этом лучше, как не мне.

Но я сжал пальцы, оборвав заклятие, и шарик исчез.

Мёрфи, стоявшая у водительской двери, молча смотрела на меня.

Молли опустила дрожащую руку и сидела, в ужасе глядя на меня. Пирсинг на языке лязгал о зубы.

Я посмотрел на них обеих и тряхнул головой, приходя в себя. Потом пригнулся и заглянул в машину.

— Мы здесь не в бирюльки играем, детка, — негромко сказал я Молли. — Я уже говорил тебе: магией всех проблем не решить. Ты все еще плохо слушаешь.

Перепуганные глаза Молли заблестели от слез. Она отвернулась от меня и промолчала. Она старалась не издавать ни звука, но трудно сохранять бесстрастное выражение, когда рычащий псих едва не сжег тебе лицо. Мы отчаянно спешили, но я все-таки дал девочке несколько секунд прийти в себя, пока сам остывал.

Дверь дома отворилась. Из нее вышел Хендрикс.

Почти сразу за ним появился Марконе. Он осмотрел повреждения, покосился на меня, покачал головой, достал из кармана мобильник и, на ходу набирая номер, вернулся в дом. Хендрикс подождал еще немного, пришпиливая меня к месту взглядом.

То, что я увидел, заглянув в душу Хелен Беккит, продолжало с ослепительной ясностью стоять у меня перед глазами. Собственно, как и всегда в подобных случаях. Молодой Марконе носил длинные волосы и одевался небрежно. А может, он только выглядел моложе до того, как увидел смерть дочери Хелен.