Доказательства вины. Белая ночь полностью

— А тебе не показалось странным, что Присцилла в разгар лета носит свитер с высоким воротом?

Мерфи выдала слово из тех, которые не стоит произносить перед маленькими детьми.

— Значит, если ты прав, он собирается разделаться с Элейн и всеми этими тетками.

— И с детьми, — напомнил я. — И со всеми, кто попадется ему под ноги.

— Мыш, — встревоженно вставила Молли.

На этот раз я не стал выговаривать ей. Я тоже за него беспокоился.

— Скави знает, что Мыш не простая собака. Он видел подтверждение возможностей моего пса. Это единственное, что удерживает Скави от преждевременных действий. Если бы вампир попытался воспользоваться своей вампирской силой, Мыш почувствовал бы это и никакая маскировка тому не помогла бы. Поэтому Мыш у него наверняка на самом верху списка.

Мёрфи кивнула:

— Каков план?

— Вези нас к мотелю, — ответил я. Мы подъехали уже достаточно близко, чтобы я мог попытаться задействовать заклятие. — Попробую связаться с Элейн.

— А потом?

— Мне не нужно ничего из того, что делает эта тварь, — сказал я. — А тебе?

Глаза ее блеснули в свете фонаря, мимо которого мы проезжали.

— Нет.

— И насколько я помню, ты сейчас в отпуске.

— И развлекаюсь как могу, — огрызнулась она.

— Значит, мы можем не слишком заморачиваться насчет того, чтобы оставить что-то на потом, — заявил я и оглянулся. — Молли.

Голова ее дернулась вверх так резко, что мне даже померещился хруст.

— А? Что?

— Водить машину с механической коробкой умеешь?

Секунду она молчала, потом так же порывисто кивнула.

— Тогда я хочу, чтобы ты, когда мы выйдем, села за руль и не выключала мотор. Если увидишь кого-нибудь, направляющегося туда же, посигналь. Если увидишь убегающую женщину в свитере с высоким воротом, я хочу, чтобы ты сбила ее машиной и задавила.

— Я… Но… но…

— Ты хотела помочь. Вот я и говорю тебе, как это сделать. — Я снова повернулся и посмотрел вперед. — Выполняй.

На этот раз она ответила как хороший солдат, рефлекторно:

— Да, сэр.

— А как насчет Серого Плаща с Мадригалом? — поинтересовалась Мёрфи. — Даже если мы уберем Скави, они только и ждут, чтобы прыгнуть на его место.

— Всему свое время, — буркнул я. — Веди машину.

Затем я закрыл глаза, сосредоточился и приступил к делу, надеясь, что мне удастся докричаться до Элейн и что она еще жива, чтобы меня услышать.

Я закрыл глаза и по очереди, одно за другим отключил чувства. Первыми исчезли запахи машины и Мёрфиного дезодоранта. Хорошо еще, что Молли все-таки извлекла урок из первой попытки прятаться под завесой, поскольку во второй раз духами уже не пользовалась. Затем исчезли звуки. Старый раздолбанный движок «жучка», скрежет шин по неровностям дороги, свист встречного ветра — все стихло. Огни вечернего Чикаго тоже перестали давить на мои закрытые веки. Исчез и противный привкус страха во рту. Я целиком сосредоточился на чуть видоизмененном, но давно знакомом заклятии.

Элейн.

Я обращался к образу, ничем не отличающемуся от тех, старых. Элейн, какой она была, когда мы с ней впервые заглянули в душу друг другу, только теперь на образ школьницы, в первый раз раздевшейся перед любимым, наложился образ женщины сильной, грациозной и бесконечно хладнокровной. Я уже тогда догадывался, что этот угловатый, заливающийся краской по любому поводу подросток превратится в воплощение достоинства, уверенности, красоты и мудрости. Положим, насчет последнего тогда и могли бы возникнуть сомнения — судя по выбору первых бойфрендов; впрочем, мне-то с моим умением наступать на грабли почти по любому поводу вообще лучше помолчать.

О чем мы тогда не знали — так это о боли.

Конечно, мы в детстве имели дело с такими вещами, о которых большинство детей и не подозревают. Конечно, Джастин за свои педагогические методы вполне заслужил почетную грамоту имени маркиза де Сада. И все равно мы тогда не догадывались, что вся взрослая жизнь будет состоять из боли. Из ее преодоления. Тебе больно. Ты справляешься с болью и идешь дальше. И очень велик шанс, что тебе снова будет больно. Но каждый раз ты узнаешь что-то новое.

Каждый раз ты выходишь из испытания чуть сильнее, и в какой-то момент понимаешь, что у боли больше оттенков вкуса, чем у кофе. Есть боль маленькая, пустая, которую испытываешь, оставляя что-то за спиной — делая новый шаг, уходя от чего-то знакомого и безопасного в неизведанность. Есть большая ревущая боль жизни, сметающей все твои планы и ожидания. Есть мелкие, острые боли от неудач — и менее острые от удач, которые не принесли тебе того, что ты от них ожидал. Есть яростные, оглушительные боли от разбитых надежд. Есть даже приятные боли, когда ты находишь людей, даришь им свою любовь, радость, счастье. Есть ровная боль сочувствия, когда ты стоишь рядом с раненым другом, помогая ему справляться со своей болью.

И если тебе очень-очень сильно повезет, ты испытаешь редкую, обжигающе горячую боль, какая случается в момент наивысшего торжества, счастья или славы, — понимая, что это не продлится долго, хотя и запомнится на всю оставшуюся жизнь.