Доказательства вины. Белая ночь полностью

Люди обыкновенно боятся боли, поскольку забывают одну очень важную вещь: боль — признак жизни. Не больно только мертвым.

Боль — это часть жизни. Иногда значительная, иногда не очень — но в любом случае это часть большой мозаики, мелодии, игры. Боль делает две вещи: она учит тебя и говорит о том, что ты жив. Потом она проходит, оставив тебя изменившимся. Иногда она делает тебя мудрее. Иногда она делает тебя сильнее. Так или иначе, боль оставляет отметину, и все важное, что случается с тобой в жизни, в той или иной степени связано с ней.

Добавить боль к образу Элейн вовсе не означало воображать себе всякие ужасы, картины насилия, страдания и муки. Это мало чем отличалось от работы живописца, добавляющего новый цвет, чтобы изображение приобрело глубину и резкость, которых ему недоставало для жизненности. Поэтому, взяв за основу знакомую мне когда-то девушку, я добавил к ней всю ту боль, с которой пришлось столкнуться женщине, чьего ответа на мой зов я жаждал услышать сейчас. Она вернулась в мир, который оставила больше десяти лет назад, и вынуждена была встретиться с этой жизнью, не полагаясь ни на чью помощь. Раньше у нее были я и Джастин, а когда она лишилась нас, она обратилась за поддержкой и защитой к женщине-сидхе по имени Аврора. Когда исчезла и та, у нее не осталось никого: я любил другую, а Джастин погиб много лет назад.

Она оказалась одна в большом городе, не похожая на всех остальных, но сумевшая выжить и обосноваться в нем.

И конечно, я добавил боли, хорошо знакомой мне. Кулинарных ляпов, которые все равно пришлось съесть. Постоянно ломающегося оборудования, требующего починки и внимания. Безумных налогов и постоянной борьбы с нависающим финансовым кризисом. Просроченных платежей. Глубоко противных поручений, от которых ноги отваливаются. Косых взглядов, которые бросают на тебя люди, когда происходит нечто не совсем обычное. Ночей, когда одиночество давит на тебя так сильно, что заставляет плакать. И встреч со знакомыми, когда тебе так хочется вернуться домой, что готов сбежать через окно ванной. Боли и усталости, каких ты не знал в молодости, раздражения по поводу совсем уже зашкаливших цен на бензин, противных соседей, безмозглых телеведущих, а также разномастных политиков, без исключения попадающих в спектр между двумя характеристиками: «мошенник» и «идиот».

В общем, сами понимаете.

Жизни.

Ее образ у меня в сознании делался глубже, отчетливее, индивидуальнее. Это трудно объяснить, но такое ни с чем не спутаешь, увидев. Так настоящий художник вряд ли сможет объяснить вам, как ему удалось вдохнуть жизнь в улыбку девушки по имени Мона, но результат-то всем известен, правда?

Образ Элейн обретал оттенки, тени, блики, характер и силу. Я плохо знаю, что ей довелось пережить — по крайней мере, подробности мне неизвестны, — но и того, что знаю, вполне хватало, да и угадывать умею неплохо. Этот образ в моем сознании притягивал меня, как привлекал когда-то образ юной, еще не созревшей Элейн. Я мысленно коснулся его и осторожно вдохнул в него жизнь, прошептав ее Истинное Имя, — она сама подарила мне его в те далекие дни, и я все эти годы хранил его в памяти.

— Элейн Лилиан Мэллори.

И образ ожил.

Лицо Элейн наклонилось вперед, так, что распущенные волосы упали на него, но я все равно разглядел на нем чудовищную усталость и отчаяние.

— Элейн, — прошептал я. — Ты меня слышишь?

Ее мысли долетели до меня неясно, словно сквозь марево помех, как в кино, когда режиссер пытается сбить зрителя с толку звуковыми эффектами.

— …Верить, что смогу что-то изменить. В одиночку этого не сделать. В одиночку не изменить. В реальном мире — никак. Господи, ну и заносчивость! Они за это поплатятся.

Я подлил в свои мысли больше энергии.

— Элейн!

Она на мгновение подняла взгляд и устало огляделась по сторонам. Образ ее медленно становился четче. Она находилась в ярко освещенном, почти пустом помещении. Большая его часть, похоже, была окрашена в белый цвет. Потом ее голова снова упала вперед.

— Доверил мне охранять их… С таким же успехом я могла бы сама нажать на спуск. Нет, я для этого слишком труслива. Я просто сижу. Я устроила все так, что ничего не случится. Мне ничего не надо делать. Ни о чем не нужно беспокоиться. Достаточно просто сидеть.

То, как все это звучало, мне совсем не понравилось.

— Элейн! — крикнул я изо всех сил у себя в мозгу.

Она снова подняла голову и медленно заморгала. Губы ее зашевелились в унисон с теми мыслями, которые я слышал.

— Не знаю, о чем я думала. Одна женщина. Женщина, которая всю свою жизнь спасалась бегством. Сломленная. Надо было покончить со всем этим раньше, чтобы не тащить их всех за собой.

Губы перестали шевелиться, но до меня донеслась — слабо-слабо — мысль:

— Гарри?

И вдруг до меня дошло: те, прежние мысли отличались от этой.

— Просто сидеть, — бормотала она. — Еще недолго. Я больше не буду обузой. Посидеть, подождать, и от меня никому больше не будет вреда. Никого не подведу. Все кончится, и я отдохну.