Вон отсюда только два выхода: обратный путь к набережной реки Мойки и через арку к Большой Конюшенной улице.
Площадка третьего этажа освещалась исключительно уличным светом, но стоит отметить, из-за высоты освещалась значительно лучше. Тем не менее, тамбуры находились в кромешной тьме, к которой глазам приходилось привыкать довольно долго, чтобы иметь возможность разглядеть хоть какие-нибудь очертания. Выше подниматься точно не имело никакого смысла.
Без дополнительного освещения, Сиротке нечего было делать на верхних этажах. Конечно, глаза привыкали, и становились видны очертания на площадке, но тамбуры находились в кромешной тьме.
Теперь следовало бы эту свечу зажечь.
Глаза Сиротки уставали от того, что постоянно приходится всматриваться в темень. Благо, на площадке второго этажа горели свечи. Несколько настенных бра освещали площадку и прилегающий слева тамбур.
На столе лежал листок бумаги, от которого оторвали нижний край. Ванютка сразу сопоставил, что этот листок и был вложен в дверной проём десятой квартиры.
Иван сел за стол и подсветил текст:
На этом месте листок обрывается. Ванютка сразу же достал тот клочок бумаги и поднёс его к листку: «…ключ у Миловидина».
Рядом лежало недописанное письмо с кривым, неровным почерком и смазанными чернилами.
Ключи в связке были все как один с небольшими изменениями. Выбрав один случайный, Ян попытался его вставить в замок, но ничего не вышло. С четвёртого раза вышло вставить один из ключей, но на половине оборота, когда, показалось, послышался один щелчок, он застрял. Ян начал теребить ключ и прилагать больше усилий, буквально давить на него всей силой, и каким-то чудом ключ повернулся на полный оборот, прозвучал щелчок, после которого замок отварился.
Цепи стали со звоном падать, отпускать из своих крепких объятий створку ворот. Ян решил ускорить процесс освобождения, и за звоном звеньев цепи перестал слышать шорохи позади.
На какое-то мгновение, на один лишь миг, Ян почувствовал что-то: кто-то крался позади. Ванютка решительно перехватил с другой руки кочергу, и с разворота провёл по воздуху разящий удар.
Кочерга рассекла на части высокую фигуру с кучерявой головой, и та из твёрдой формы превратилась в пар. Только что, казалось, здесь стоял мужчина, а оказалось – оптический обман.
Ворота были уже открыты. Ян оставил кочергу, поднял свой саквояж и рванул сквозь дворы, куда глаза глядят, прямо по дороге, на выход из проклятой западни.
Вскоре он выбежал к аллее. Сиротку озарил яркий свет. Всю улицу освещали фонари и огни за стёклами различных заведений. Слышался стук копыт, грохот экипажей, женский смех и грубая мужская ругань. Такой живой, спасительной предстала перед ним Большая Конюшенная улица.
Его жизнь отныне никогда не будет прежней. Вошёл сюда беднейший раб Иван Сироткин, а покинул – богатейший господин Кшиштоф, Ян.
Правое крыло привлекло внимание Яна наличием тусклого света. Подходя ближе, сразу выяснялось, что у одной из квартир отсутствует дверь. Точнее, она снята с петель и аккуратно поставлена рядом в тамбуре.
Ян прошёл ближе и из-за угла, словно какой-то любопытный зевака, решил взглянуть на внутреннее убранство. Внутри располагался какой-то притон. Помещение состояло из пары десятков простых лежанок. Всюду пыль и грязь, да такая, что не отличить от копоти, и всякий мусор, который стал неотъемлемой частью той жизни, что здесь цвела.
