Я брел по улицам, сам не знаю куда. Я прибрел к дому, где она живет. В одном из ее окон горел свет. Шторы в окне не было; штора ей ни к чему, напротив незастроенный пустырь, всякие заборы да сарайчики, так что заглядывать к ней некому. Но и я ничего не сумел увидеть: хотя бы темный силуэт, хотя бы руку – ничего кроме желтого света лампы на муслиновой занавеске. Я думал: что она делает сейчас, чем занимается? Читает книжку, или сидит, обхватив руками голову, и думает, или убирает на ночь волосы… О, очутиться бы рядом с нею… Лежать бы и глядеть на нее и ждать, покуда она убирает перед зеркалом волосы и неспешно расстегивает платье. Но чтоб было это не как в начале, не как впервые, а как еще один раз в долгой-долгой череде сладостно привычного. Все, что имеет начало, имеет и конец. Пусть бы не было лучше ни начала, ни конца.
Не знаю, сколько я простоял так, недвижно, как изваяние. Муаровое облачное небо, слабо подсвеченное луною, медленно плыло над моей головой, подобно далекому ландшафту. Я замерз. Улица была пустынна. Я увидел, как из темноты вынырнула одинокая фигура ночной искательницы приключений и стала приближаться ко мне. Почти уже миновав меня, она приостановилась, обернулась и посмотрела на меня голодными глазами. Я покачал головой; она двинулась дальше и скрылась в темноте.
Вдруг я услышал, что кто-то отпирает ключом парадную дверь; дверь отворилась, и темная фигура скользнула на улицу… Неужто и вправду она?.. Выбежала вот так ночью и не погасила лампы… К чему бы это? Сердце у меня в груди замерло. Мне хотелось посмотреть, куда она пойдет. Я медленно пошел следом.
Она дошла только до почтового ящика на углу, бросила письмо и заторопилась обратно. Я увидел в свете фонаря ее лицо. Оно было белее полотна.
Не знаю, видела ли она меня.
Никогда не будет она моею; никогда. Никогда не умел я окрасить румянцем эти щеки, и не я сделал их такими мертвенно-бледными теперь. И никогда не побежит она с замирающим сердцем ночью через улицу с письмом для меня.
Обошла меня жизнь.
Осень разоряет мои деревья. Каштан под окном уже голый и черный. Тяжко клубясь, ползут над крышами тучи, и солнца я не вижу совершенно.
Я купил себе новые занавеси в кабинет: совсем белые. Проснувшись нынче утром, я подумал было, что выпал снег; в комнате стоял точно такой свет, как бывает от первого снега. Мне почудился его свежий, влажный запах.
Скоро и вправду пойдет снег. Уж запахло им в воздухе.
И хорошо, что пойдет. И пусть идет. Пусть сыплется.
Как-то в апреле, давным-давно, в те времена, когда я еще задумывался о смысле бытия, я заглянул в табачную лавку в ближайшем закоулке, чтобы купить сигару. Выбрав темную и квадратную «Эль Соло», я уложил ее в портсигар, оплатил и собрался идти. Но в последний момент мне вдруг захотелось показать юной девушке, стоящей за прилавком, рисунок тушью, который случайно оказался у меня в портмоне. Мне подарил его молодой художник, и рисунок мне чрезвычайно понравился.
– Взгляните, – сказал я, протягивая ей листок. – Что вы об этом скажете?
Девушка оживилась и долго разглядывала рисунок, поднеся его поближе к лицу. Она вертела его так и сяк, напряженно всматриваясь в изображение.
– И что это значит? – наконец спросила она, уставившись на меня с жадным любопытством.
Я был несколько озадачен.
– Ничего не значит, – ответил я. – Просто пейзаж. Земля, небо, дорога… Самая обыкновенная дорога…
– Это я и так вижу! – недовольно прошипела она. – Меня интересует, что это значит.
Я совершенно опешил: мне бы и в голову не пришло, что рисунок должен что-то значить. Но девушка была непреклонна, она упрямо полагала, что в этой картинке кроется некий ребус. Иначе зачем было его показывать? В конце концов она прижала бумагу к оконному стеклу, чтобы разглядеть ее на просвет. Возможно, кто-то показывал ей карточный фокус, в котором девятка бубен и пиковый валет на просвет оказывались чем-то в высшей степени непристойным.
Но ее изыскания не принесли результата. Она отдала мне рисунок, и я уже развернулся, чтобы уйти. Но бедняжка вдруг покраснела и со слезами в голосе воскликнула:
– Фу, как некрасиво делать посмешище из бедной девушки! Я свое место знаю, на учебу у меня денег нет, но это не повод выставлять меня на смех. Сейчас же говорите, что значит ваша картинка!
Что мне было ответить? Я многое бы отдал, чтобы раскрыть ей тайный смысл этого рисунка, но это было невозможно, поскольку он действительно ничего не значил!
С тех пор прошло много лет. Теперь я курю другие сигары, которые покупаю в другой лавке, и больше не думаю о смысле бытия, но вовсе не потому, что его постиг.
В юности я свято верил в то, что душа бессмертна. Я считал ее бесценным даром свыше и был счастлив и горд им обладать.