Часто я говорил себе: «Моя жизнь – сумрачный запутанный сон. Однажды я очнусь от него и увижу другой, более осмысленный и близкий к реальности. Но и от этого сна я очнусь ради третьего, а затем и четвертого, и каждый сон будет ближе к истине, чем предыдущий. Этот путь к истине и есть смысл жизни, глубокий и причудливый. С приятным сознанием, что моя бессмертная душа есть капитал, который невозможно спустить в игре и забрать за долги; я вел разгульную жизнь, точно князь, растрачивая все, что имел и чего не имел.
Как-то вечером мы с приятелями оказались в огромном зале, он сверкал позолотой и электрическим светом, но из щелей между половиц сочился запах гнили. Две юные девушки с размалеванными лицами и дама постарше в морщинах, залепленных штукатуркой, плясали на помосте под вой оркестра, одобрительные мужские выкрики и звон бьющегося стекла. Мы смотрели на танцовщиц, много пили и говорили о бессмертии души.
– Глупо считать, что бессмертие души может кого-то осчастливить, – сказал один из моих приятелей, который был постарше. – Взять хотя бы эту старуху на сцене – едва она перестает плясать, как руки у нее начинают дрожать, а голова трястись. И сразу становится видно, какая она злая, безобразная и совершенно никчемная, и с каждым днем все больше и больше опускается. Ну не смешно ли полагать, будто и она обладает бессмертной душой? А ведь именно так обстоит и с тобой, и со мной, и со всеми нами. Ну не злая ли шутка – подарить нам вечность?
– Больше всего в твоих словах меня расстраивает не то, что ты отрицаешь бессмертие души, – ответил я. – А то, что ты находишь в этом удовольствие. Люди похожи на детей, которые играют в саду, окруженном высокой стеной. Время от времени ворота в стене открываются, и одного ребенка уводят. Тогда остальным говорят, что его увели в другой сад, больше и красивее этого. Дети молча слушают и возвращаются к своим играм среди цветов. Теперь представь, что один из детей оказался очень любопытным и залез на стену, чтобы поглядеть, куда пропадают его товарищи; спустившись, он рассказывает другим о том, что увидел: возле ворот сидит великан и всех пожирает. А их выводят оттуда одного за другим! Ты и есть этот ребенок, Мартин; по-моему, это нелепо – ничтоже сумняшеся рассказывать о якобы увиденном, гордясь и радуясь, что знаешь теперь больше других.
– Младшая из этих девчонок весьма хороша, – сказал Мартин в ответ.
– Небытие страшит, но страшно и лишиться небытия, – сказал другой мой приятель.
Мартин подхватил его мысль:
– Да, нужно искать компромисс. Препояшь чресла твои и встань, и найди среднее арифметическое между временем и вечностью. Тот, кому это удастся, сможет создать новую религию, ведь у него будет лучшая из наживок, что когда-либо были у ловца человеков.
Оркестр взвизгнул в последний раз. Сквозь клубы табачного дыма позолота казалась более тусклой, из щелей в полу по-прежнему поднимался гнилостный запах.
Мы попрощались и разошлись в разные стороны. Я долго слонялся по улицам и в конце концов оказался в месте, где мне не приходилось бывать ни до, ни после, – это были на редкость пустынные и безлюдные улицы, где дома, казалось, распахивали свои окна и двери, чтобы принять меня, куда бы я ни направил свои стопы, а потом захлопнуть их за мной. Я не знал, где нахожусь, пока не очутился у собственного подъезда. Дверь была приоткрыта. Я вошел и стал подниматься по лестнице. Возле окна на лестничной площадке я остановился и посмотрел на луну – я и не заметил, что вечер был лунный.
Ни прежде, ни потом не видал я такой луны. Нельзя сказать, что она светила. Она была бледной, пепельно-серой и необычайно большой. Я долго стоял у окна и смотрел на нее, несмотря на то что валился с ног от усталости и страшно хотел спать.
Я жил на третьем этаже. Поднявшись на второй, я вознес хвалу Господу, что осталось немного. Но поднявшись еще на пролет, я вдруг понял, что на лестнице у входа вовсе не темно, как обычно, там, как и на других этажах, мерцает тусклый свет. В доме было только три этажа, а дальше чердак. Поэтому верхняя площадка никогда не освещалась.
«Дверь на чердак открыта, – сказал я себе. – Оттуда и проникает свет. А все из-за недосмотра прислуги, теперь туда могут забраться воры».
Но никакой чердачной двери не было. Наверх вела еще одна лестница, такая же, как и внизу.
Видимо, я ошибся. В доме есть еще один этаж.
Я поднялся наверх и, очутившись на лестничной площадке, едва сдержал крик. Там тоже мерцал свет и не было никакой чердачной двери – наверх вела еще одна лестница. А в окно светила луна, все такая же пепельно-серая, тусклая и огромная.
Я помчался наверх. В голове было пусто. Пошатываясь, я взбирался по лестницам, которым уже потерял счет.
Крик рвался наружу, хотелось разбудить этот заколдованный дом, увидеть людей, но в горле застрял комок.
И вдруг мне пришла мысль прочитать имена на дверях. Кто живет в этой Вавилонской башне? Лунный свет был слишком слаб; чиркнув спичкой, я поднес ее к латунной табличке.
На ней значилось имя моего друга, который уже умер.
Лишь тогда из горла вырвался крик: