И, не поднимая глаз, он добавил голосом, которому сорок лет посредничества между Господом богом и людьми придали оттенок ласковой терпимости и снисхождения:
– Продолжайте, сын мой, и простите, что я вас перебил.
История эта жестокая и печальная. Не раз я слышал ее в детстве, и до сих пор она заставляет меня содрогнуться.
В глухом закоулке есть старый особняк, серый, с невзрачным фасадом. Пройдя под большой круглой аркой без каких бы то ни было украшений – ну, разве что с запылившимися с годами лепными гирляндами из фруктов, – вы окажетесь в тесном, мощенном булыжником дворике, каменном темном колодце, подобном сотне других, куда никогда не проникают солнечные лучи. В углу растет древняя липа с почерневшей корой и обрубками ветвей и поредевшей от старости листвой; ровесница дома, если не старше, она – любимое прибежище для дворовых детей и кошек.
Когда-то этот дом принадлежал трубочисту Ветцманну.
Ветцманн был человеком скромным. Дела его шли недурно, и за свою жизнь он успел скопить хорошее состояние. Он был великодушен к беднякам, суров с подмастерьями – впрочем, в те времена по-другому и не бывало, как же иначе, – а вечерами попивал грог в кабачке, поскольку дома его одолевала скука.
Супруга его тоже была сурова с подмастерьями, но и с бедняками обходилась не лучше, как и вообще со всеми ближними. Прежде чем сделаться второй женой трубочиста, она находилась у Ветцманнов в услужении. В те времена из всех смертных грехов всего ближе ей были зависть и похоть; теперь же – стали гнев и гордыня.
Трубочистиха была женщина рослая и крепкая и в молодые годы, видно, недурная собой.
У трубочиста был сын Фредрик, худощавый и бледный. Он родился в первом браке, и говорили, будто он пошел в мать. Он имел светлую голову и добрый нрав и учился на пастора. Едва став студентом, он слег с тяжелой болезнью и всю зиму провел в постели.
Во флигеле жила поденная работница с дочерью Магдой. Так ли ее звали? Не знаю, но про себя я всегда называл ее Магдой, когда ребенком слышал, как зимними сумерками взрослые рассказывают эту историю; мне казалось, что я так и вижу перед собой детское личико с ярко-алым ртом, бледное и испуганное, в обрамлении пышных светлых локонов. Ей было пятнадцать лет, и она только что окончила гимназию. Возможно, именно по этой причине Магда казалась мне такой же серьезной и тихой, как те юные девушки, которых я видел в церкви по воскресеньям, и я всегда представлял ее в строгом длинном черном платье.
Весной, когда студент пошел на поправку, он попросил, чтобы дочь поденщицы вечерами сидела у его кровати и читала вслух.
Фру Ветцманн это не нравилось. Она опасалась, что между молодыми людьми возникнет симпатия. Пасынок волен, конечно, влюбляться в кого заблагорассудится, ей-то что, да хоть бы и обручиться, но не с дочкой прислуги! Она не спускала с девушки глаз, но терпела ее. Больному необходимо развлечение, а доктор запретил ему читать лежа, чтобы не напрягать и не портить и без того слабое зрение.
Поэтому Магда сидела у постели больного и читала ему книги как духовного, так и светского содержания, а студент, бледный и слабый, слушал ее голос и глядел на нее и обретал утешение.
Губы у нее алели как вишни.
Магда и Фредрик были почти ровесники – ему исполнилось семнадцать или восемнадцать лет – и в детстве часто играли вместе. Вскоре они стали очень близки.
Фру Ветцманн то и дело находила предлоги, чтобы заглянуть в комнату и проверить, как обстоят дела. Молодые люди наверняка заметили это и держали ухо востро, но человеку свойственно терять бдительность. Однажды, когда мачеха бесшумно открыла дверь, ей предстала такая картина: покинув стул, стоявший на почтительном расстоянии от кровати, Магда стояла нагнувшись у изголовья и обнимала Фредрика руками за шею. Тот приподнялся, опершись на подушку, и гладил ее по голове тонкой бледной рукой; они страстно целовались, изредка шепча друг другу бессвязные слова.
Трубочистиха побагровела. Однако в сердце своем не удержалась от улыбки: она-то сразу смекнула, к чему все идет! Но теперь довольно!!! Гнев и гордыня исполнили ее и проступили огнем на лице и в глазах; кто знает, что сталось бы, – пока она притаившись стояла в дверях и молча подсматривала за влюбленными, которые были увлечены друг другом и не замечали ничего вокруг, – что сталось бы, не вылези из своего укрытия еще и зависть с похотью и не сыграй на тайных струнах трубочистихиной души.
Фру Ветцманн бросилась к кровати, схватила девушку железной хваткой за тоненькое запястье и, обозвав потаскухой, вышвырнула за дверь, изрыгая проклятья. И на глазах у любопытной прислуги с пеной у рта поклялась: если девчонка еще раз посмеет переступить порог ее дома, то получит такую трепку, от какой две недели не оправится.
Никто не сомневался, что обещание трубочистиха сдержит.