– Помогите! Помогите! Помогите!
Этот крик стал моим спасением, он пробудил меня от кошмарного сна о вечности.
Случилось это во времена моего детства. Холодным осенним вечером, на борту одного из пароходов, курсирующих в шхерах. Наша семья еще не перебралась с дачи после летних каникул, но мне приходилось часто наезжать в город из-за предстоящей переэкзаменовки. Зимой я, по обыкновению, гонял лодыря и теперь, для того чтобы перейти в следующий класс, должен был ответить по нескольким предметам.
В сумерках я прохаживался по палубе, подняв воротник и засунув руки в карманы куртки, и размышлял о своих школьных неурядицах. Я почти не сомневался, что останусь на второй год. Перегнувшись через поручни, я следил за вскипающей белой пеной, за мерцаньем зеленых бликов на черной воде от фонаря на левом борту и меня так и тянуло броситься в море. Вот когда математик раскается, что придирался ко мне, – да только поздно будет…
Меж тем от долгого стоянья на ветру я продрог, и в конце концов, решив, что дольше зябнуть нет никакого смысла, спустился в кают-компанию.
До сих пор помню, каким уютом и теплом пахнуло на меня, когда я открыл дверь в каюту. Висячая лампа под потолком, точно маятник, мерно раскачивалась из стороны в сторону. Ароматный пар поднимался от четырех стаканов грога на столе. Вспыхивали огоньки четырех сигар. Мужчины рассказывали непристойные анекдоты. Я знал всех четверых. Это были наши дачные соседи: директор фирмы, старик пастор, актер на ролях первых любовников и торговец галантерейными товарами. Я вежливо поклонился и уселся в уголке. Правда, у меня мелькнула смутная мысль, что я явился не совсем кстати, но кто на моем месте согласился бы вернуться на палубу и мерзнуть на холодном ветру, когда в каюте было сколько угодно свободного места. К тому же в глубине души я сознавал, что в случае нужды не ударю в грязь лицом и смогу посодействовать оживлению разговора.
Четверо собеседников покосились на меня с некоторым холодком, и воцарилось молчание.
Мне исполнилось шестнадцать лет, и как раз незадолго перед тем я конфирмовался. Я не раз слышал в ту пору, что вид у меня не по годам невинный и простодушный.
Молчание, однако, не затянулось. Еще несколько глотков грога, еще несколько сигарных затяжек, и снова потекла оживленная беседа. Меня, впрочем, поразило одно неожиданное обстоятельство: все анекдоты, которые здесь рассказывались, я слышал бесчисленное множество раз, и, с моей точки зрения, они были на редкость пресные. Как известно, непристойные анекдоты делятся на две основные группы: темы первой обычно исчерпываются процессом пищеварения и его естественными последствиями, вторая же, которая котируется значительно выше первой, посвящена преимущественно женщинам. Для меня и моих сверстников первая группа была уже давно пройденным этапом. Тем более странно было слышать, как четверо взрослых мужчин с живейшим интересом обсуждают эту тему, обходя молчанием вторую, куда более занимательную. Неужто их стесняет мое присутствие? Не могу передать, до какой степени меня оскорбила эта неуместная деликатность. Но веселье, царившее в каюте, уже заразило меня, и, осмелев, я решил самым энергичным образом положить конец этому ребячеству.
– Дядя, послушай, – неожиданно вмешался я в разговор во время паузы, возникшей после очередного анекдота, настолько невинного, что лишь один пастор посмеялся над ним. – Ты, наверное, помнишь анекдот, который позавчера рассказывал капитан?
«Дядей» я называл директора фирмы: он был приятелем моего отца.
И я бесстрашно добавил:
– В жизни не слыхивал анекдота смешнее. Расскажи его, дядя!
Четыре пары изумленных глаз уставились на меня; воцарилось тягостное молчание. Я уже начал раскаиваться в своей необдуманной дерзости.
Лед сломал директор фирмы, хихикнув коротким игривым смешком, который был всего лишь слабым отзвуком громовых раскатов, тех, что исторг из него за два дня до этого капитанский анекдот.
– Хи-хи, анекдотец и в самом деле недурен.
И он принялся рассказывать. Анекдот был весьма соленый, и речь в нем шла о даме.
Герой-любовник вначале скрывал свои чувства под обычной маской сдержанного достоинства, зато галантерейщик, старый козел, поседевший в грехах, поглядывал на меня не без затаенного интереса, в котором угадывалось возросшее уважение к моей особе.
Но когда рассказ стал принимать сомнительный оборот, неожиданно вмешался пастор, добродушный старик с благостным и кротким выражением гладко выбритого женоподобного лица.
– Прошу прощения, что я перебиваю вас, сын мой, но… – И он слегка повернулся, обращаясь теперь прямо ко мне: – Сколько вам, собственно говоря, лет, молодой человек? Ходили ли вы к свято… Конфирмовались ли вы?
Я почувствовал, как краска заливает мои щеки. Я и забыл, что среди присутствующих находится священник.
– Да-да, – запинаясь, промямлил я еле слышно. – Я конфирмовался зимой.
– Ах, вот как! – проговорил старый пастырь, медленно помешивая ложечкой в стакане.