– Господи, как ты постарел за последнее время. Оба мы постарели, а все потому, что ужасно скучно стало жить на свете. Ах, Господи, Господи, плохой я дал тебе совет. Те грехи, что любезны мне, требуют хоть немножко солнца – без света они хиреют. Взгляни, ты превратил меня в жалкого старьевщика!
И с этими словами колченогий с такой силой хватил своим грязным мешком по ступенькам престола, что веревка лопнула и души выпорхнули на свободу.
Они были не черные, а серые.
– Это души последних людей, – сказал дьявол. – Я дарю их тебе, Господи. Но если ты пожелаешь вдруг сотворить новый мир – поостерегись пускать их в дело!
Ветер свищет и задувает в оконные щели, и дождь журчит в водосточном желобе. Вот и окончена моя сказка. Кто не понял ее, пусть утешится тем, что завтра будет хорошая погода.
(На диване в кафе, под вечер.)
Ранние сумерки, зимние сумерки. Валит мокрый снег, льет дождь, и нахохлившиеся черные силуэты один за другим в предвечерней тревожной спешке скользят за мутно-серой витриной кафе, словно некогда в давнюю пору – фантастические фигуры театра теней из детской, движимые туда-сюда невидимой рукой позади вощеной шелковой бумаги.
Вон идет этот. Надо же, до чего постарел.
А вон – тот. Долго ли еще протянет?
А вот и она… Неужто дала себе труд накраситься даже в такой день, как нынче?
Вот мимо прошел мой старенький учитель истории, седой, тщедушный и согбенный. Он, видно, давно уже на пенсии. До чего потрепанный и дряхлый. Увидев, как он движется вдоль окна, с кривыми коленями и согнутой спиной, я ощутил, как мое тело, будто под действием таинственной симпатической магии, норовит сложиться пополам, точно лезвие складного ножа, уходящее в рукоять.
Да, мой старенький учитель истории… Какое глубокое и почтительное благоговение вызвал он у меня, когда я маленьким мальчиком впервые пришел в школу и увидел его красивую и благожелательную седую голову, ибо сед он был уже тогда. А потом – мое изумление и чуть не смехотворное разочарование, когда я перешел в старшие классы, те классы, где он преподавал, и столкнулся с ним напрямую! Ибо не было другого учителя во всей школе, над которым издевались так отчаянно и беззастенчиво.
Как до этого дошло?
Так, надо полагать, обстояло всегда. Вероятно, он с самого начала осознал свою неспособность внушать страх; и взамен решил как можно больше нравиться. Во имя этой цели он стремился делать свои уроки сколько мог забавными и занимательными. Он считай что не проверял домашних заданий, рисовал на доске карикатуры на пап и императоров и разыгрывал в лицах наиболее увлекательные эпизоды мировой истории. В общем, пытался смешить, и ему это удавалось. Его уроки превращались в нескончаемые пароксизмы хохота, но смеялись не его остротам – их понимали немногие; смеялись над его нелепостью. Вместо того чтобы быть нашим наставником, он сделался для нас придворным шутом. В отношении него мы позволяли себе что угодно. В класс приносились немалые запасы репьев, и урок превращался в сражение; учитель умолял, чтобы не кидались хотя бы в него, но тщетно, потому что всего веселее и увлекательнее было кидаться именно в него, особенно если удавалось попасть в голову… А когда однажды стало известно, что наш старый холостяк надумал жениться, то во время большой перемены было сочинено поздравление на убогой латыни с совершенно непристойными советами касательно вступления в супружеский статус и в начале очередного урока истории с невозмутимой серьезностью зачитано первым нашим учеником…
Даже с учителем греческого, глухим и почти слепым, да что там, даже с маленьким нелепым практикантом никто бы не решился на что-либо подобное.
К тому же обстоятельства его складывались неважно и раз за разом приходили неприятного вида личности и навещали его в учительской по частному делу. Теперь постоянным предметом насмешек сделался смертельный испуг старого учителя всякий раз, когда в дверь стучали и школьник, который шел открывать, возвращался с неизбежным известием:
– Учитель, там какой-то господин желает с вами говорить.
И вот в один из дней – о, я помню его, словно он был вчера, тот ноябрьский день вроде нынешнего, с ранними сумерками и снегом и дождем, – в один из дней во время урока истории случилось целых два таких визита, один вскоре после другого. Наше веселье не поддавалось описанию, но учитель явно расстроился. Он пытался пару раз вернуться в обычное свое шутейное настроение, но ему это не удавалось. Становилось скучно, надо было придумать что-нибудь забавное.
Тут наш первый ученик вскочил и, хотя никакого стука никто не слышал, в третий раз вышел из класса и открыл дверь. А в следующий миг возвратился, невозмутимо серьезный:
– Учитель, там какой-то господин желает с вами говорить.
Он повернулся к нам и подмигнул, и мы сразу поняли: это шутка. Первый ученик был светлая голова, никому бы из нас не пришла такая мысль.
– Господи ты боже мой! – воскликнул учитель со слезами в голосе и выскочил в коридор, так что фалды сюртука взметнулись вверх.
Там, разумеется, никого не оказалось.