– Жив ты там еще, старая развалина? – крикнул он забору как мог громко. – Ну, погоди; вот увидишь, что скажет просвещение! И кстати, можешь теперь же отправляться на покой; я твой давний друг и доложу тебе со всей откровенностью: с твоей стороны это довольно-таки дурной тон – продолжать мозолить глаза, когда перестал вписываться в окружение. И незачем злиться, я ведь из лучших чувств.
Спору нет, это были дурные слова; с трудом верится, что все это правда. Но бабушка моя как раз сидела тогда у раскрытого окна и читала длинную постиллу, которую читает и ныне; она расслышала каждое слово. И видела своими глазами, как старый забор задрожал от негодования; и то верно, мало приятного, когда тебя на старости лет вот так прилюдно объявят никчемным. Впрочем, он, несомненно, одряхлел, так что и сам, по-видимому, ничего так не желал, как достойным образом покинуть сей мир, что ему и удалось; причем образом весьма впечатляющим. Едва на склоне показался фонарщик, как почва явственно содрогнулась и через садовый участок промчалась целая ватага детворы, перемахнула забор и скрылась в подворотне через дорогу. Следом появился толстый Карл Юхан; он стал куда толще прежнего, хоть и не таким толстым, как его папаша. Карл Юхан тоже полез было на забор; но тот рухнул прямо на фонарный столб, столб переломился пополам, и газовый фонарь разбился на тысячу осколков.
Теперь оба лежали на земле, и с обоими было кончено. Карл Юхан тоже разбился, но его впоследствии подлатали. Со всех сторон стекалось множество людей, и среди них – моя бабушка со своим котом. Тут подоспел и фонарщик: однако будучи профессионалом, к тому же опытным, благо отработал фонарщиком тридцать шесть с половиной лет кряду, он быстро понял, что не сможет зажечь фонарь этим вечером, – и не зажег.
Это рассказ о юной девушке и о фармацевте в белом жилете.
Она была юная и стройная, она благоухала сосновым бором и вереском, и кожа у нее была золотистая от загара и чуть в веснушках. Такой она осталась в моей памяти. А фармацевт был самым обыкновенным фармацевтом; по воскресеньям он носил белый жилет, а произошла эта история как раз в воскресенье. Она произошла в захолустье, в такой глуши, что там никому, кроме фармацевта, не приходило в голову надевать по воскресеньям белый жилет.
Началось все с того, что одним прекрасным воскресным утром раздался стук в мою дверь, я отворил и увидел на пороге фармацевта в белом жилете.
– Покорнейше прошу извинить за беспокойство, – сказал он и поклонился несколько раз. – Но вчера в ваше отсутствие приходила фрекен Эрика со своими сестрами. Она оставила альбом, чтобы вы и я что-нибудь ей написали. Вот он. Но я, право, не знаю, что и писать… Может быть, вы?..
И он опять несколько раз поклонился.
– Хорошо, я подумаю, – любезно ответил я.
Итак, я взял альбом и написал свой собственный перевод стихотворения «Du bist wie eine Blume»[50] – я всегда к нему прибегаю в подобных случаях. Потом я стал рыться в старых бумагах, надеясь отыскать какие-нибудь случайно уцелевшие школьные стихи, которые подошли бы фармацевту. Наконец мне попались следующие дрянные вирши:
Я передал листок со стихотворением фармацевту, сказав, что он может воспользоваться им, как ему заблагорассудится. Он дважды внимательно прочитал его и весь покраснел от восхищения.
– Неужели это вы сами написали? – спросил он в простоте душевной.
– Увы, да, – ответил я.
Он горячо поблагодарил меня, и, когда он уходил, по-моему, у нас обоих мелькнула мысль, что при первом же удобном случае нам следует перейти на ты. Вечером в доме у девушки были гости. Собралась молодежь. Мы пили вишневый морс на увитой хмелем веранде.
Я все смотрел на девушку.
Я ее не узнавал: глаза казались больше, взгляд их тревожней, а губы краснее, чем обычно. И она не могла спокойно сидеть на месте.
Иногда она украдкой взглядывала на меня. Но чаще она смотрела на фармацевта. А фармацевт в тот вечер был похож на петуха.
Потом молодежь пошла поиграть на луг. Мы играли в серсо и в разные другие игры и не заметили, как солнце скрылось за холмом. Стало смеркаться.