Я расхаживал взад и вперед, сунув руки в карманы куртки, ничем не способный заняться, только время от времени останавливался у распахнутого окна. Внимание мое привлекла странная сцена, происходившая во дворе под самым окном. Парнишка из начального класса, десяти или одиннадцати лет, лежал на спине, окруженный толпой других школьников. Лица их, по крайней мере многих, имели выражение злого любопытства, которого детям и людям необразованным недостает ума спрятать. Невысокий плечистый мальчик с выпирающими скулами, выглядевший очень сильным для своих лет, стоял внутри круга с хворостиной в руке.
– Ты мой раб, – сказал он парнишке на земле, – верно? Говори: «Я твой раб!»
– Я твой раб, – ответил ребенок без колебаний; чувствовалось, что говорит он это не в первый раз.
– Встань, – приказал тот, другой.
Парнишка поднялся.
– А покажи нам Б., как он заходит в класс.
Б. звали учителя, ходившего на костылях. Парнишка сделал два-три шага перед кругом, который разомкнулся, освобождая место; потом вернулся на импровизированную сцену и изобразил при помощи рук и ног движения человека на костылях. Сделал он это отменно; иллюзия была полная, и зрители ликовали, но маленький актер оставался серьезен. У него было бледное личико и черная одежда, видимо, недавно он потерял отца или мать.
– Засмейся! – скомандовал тот, другой, прищелкнув хворостиной, которую держал в руке.
Парнишка попытался выполнить приказ, но это оказалось непросто. Смеялся он принужденно, покуда очень скоро не сумел досмеяться до настоящего, совершенно натурального смеха, и тут он повернулся к своему «хозяину», словно смеялся для него одного. Но тому уже не терпелось, чтобы его раб показал новые кунштюки.
– Скажи: «Мой папаша поганая скотина».
Парнишка обвел свое окружение беспомощным взглядом. Но не увидев ни в одном из лиц желания прийти на помощь, – напротив, все застыли в напряженном предвкушении чего-то по-настоящему смешного, – произнес так тихо, как только посмел:
– Мой папаша поганая скотина.
Ликованию не было предела.
– Засмейся! Заплачь!
Мальчик изобразил и плач, но душевное движение, которое ему велено было разыграть, овладело им по-настоящему. Плач подступил к горлу, и он заплакал подлинными слезами.
– Отстань от него, – сказал парень постарше, – он и правда плачет.
Тут прозвенел звонок.
Несколькими днями позже парнишка промчался мимо меня по дороге из школы. Я заметил, что куртка у него разорвана сзади по шву.
– Постой, – сказал я ему, – у тебя куртка сзади порвалась.
– Нет, – сказал он, – не порвалась, это они ее распороли, перочинным ножом.
– А книгу – это они тебе запачкали? – спросил я.
– Да, бросили в сточную канаву.
– Почему они тебя обижают?
– Не знаю. Они сильнее меня.
То есть иной причины он не знал. Но она ведь не была единственной; в нем самом наверняка было что-то, что их раздражало. Я видел по нему, что он не такой, как все. Всякое исключение, всякая неординарность неизменно раздражает детей и чернь. За любую странность учитель накажет школьника с доброжелательным наставлением или с сухим и едким стариковским ехидством; а от однокашников ему достанутся пинки, тумаки и расквашенный нос, разрезанная куртка, фуражка, предусмотрительно сунутая под водосточную трубу, и красивая книжка, брошенная в сточную канаву.
Так, значит, теперь он актер; в сущности, это было предопределено. Теперь он говорит со сцены перед широкой публикой. Удивлюсь, если однажды он не прославится; по-моему, у него есть дарование. И тогда он, возможно, со временем превратит исключение в парадигму, в которую старательно впишутся другие, подобно скромным правильным глаголам.
Снился мне нынче сон.
Бесконечная анфилада комнат; высокие комнаты, безмолвные комнаты. Повсюду пусто и безлюдно, – толстый слой пыли на мебели и деревянной обшивке стен, – нелепые старинные гравюры на стенах. Глухая тишина, тихо, как бывает при потере слуха; я вслушиваюсь, тщетно пытаясь уловить хоть звук окрест. Тут все до того позабытое, до того заброшенное: мне представляется некий чрезвычайно богатый человек, владеющий столькими усадьбами и замками, что об этой квартире попросту позабыл. К тому же мог состариться и ослабеть памятью… Но я-то, зачем здесь я и как я сюда попал? Это я позабыл. А мне как раз надо сделать в городе что-то важное, даром что я не помню, что именно… И странный, желтоватый полусвет. Утро давно в разгаре, разве может быть так сумрачно?
Этот сумрак внушает мне страх.
Я всматриваюсь, чтобы разглядеть предметы в квартире: пытаюсь ее узнать. Видимо, я здесь бывал, причем много раз, и, по идее, должен чувствовать себя как дома; но я не в силах добраться до этой памяти. Ощущение сродни тому, как если пытаешься вспомнить имя, термин, выражение, которое словно бы много раз уже произносил; кажется, вот оно, крутится на языке, но на ум не приходит.