Губернатор Гусман, собственной персоной. Седой, как лунь, но спину держал прямо, словно аршин проглотил. В руке, несмотря на возраст, он сжимал длинную, тонкую шпагу, и смотрел на нас с ледяным спокойствием обреченного, но не сломленного человека. Рядом с ним, чуть впереди, стоял Педро. Его левая рука была наспех перевязана окровавленной тряпкой — видимо, получил свое в одной из предыдущих стычек, но правая сжимала эфес рапиры так, что побелели костяшки. Глаза его метали молнии в мою сторону.
Узнал, гад. Ну что ж, взаимно.
За их спинами, образовав некое подобие последней линии обороны, выстроился десяток гвардейцев в начищенных кирасах и шлемах, с мушкетами наизготовку. Эти ребята явно были элитой, последним резервом губернатора, и сдаваться без боя не собирались.
— Вот и все, господа, — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце колотилось как бешеное. — Дальше пути нет.
За моей спиной уже толпились мои пираты, человек пятнадцать самых отчаянных, тех, кто прорвался со мной. Их лица были перемазаны кровью и пороховой гарью, одежда порвана, но в глазах горел огонь предвкушения решающей схватки.
Педро не стал дожидаться приглашения. С яростным ревом, в котором смешались ненависть и отчаяние, он бросился на меня. Его рапира сверкнула в тусклом свете, проникавшем сквозь щели в баррикадах.
— За все ответишь, собака! — выдохнул он, делая выпад.
Я отступил на полшага, отводя его клинок своей шпагой. Искры посыпались от столкновения стали. Педро был быстр и техничен, ярость придавала ему сил. Но я тоже не вчера родился, да и навыки от нейросети давали неоценимое преимущество. Наша короткая дуэль была похожа на смертельный танец, лязг клинков, резкие выпады, уходы, финты. Я видел каждое его движение. Он дрался, как раненый зверь, а я — как хирург, хладнокровно и расчетливо.
В какой-то момент он слишком раскрылся, пытаясь достать меня сложным уколом. Этого мгновения мне хватило. Моя шпага скользнула по его клинку и чиркнула по предплечью правой руки. Неглубоко, но достаточно, чтобы он ослабил хватку. Рапира со звоном упала на мраморный пол. Педро отшатнулся, схватившись за раненую руку, на его лице отразилась смесь боли и бессильной злобы.
Пока мы с Педро выясняли отношения, мои парни и подоспевшие пираты Моргана, которые ввалились в зал следом за нами, уже сцепились с гвардейцами. Зал наполнился грохотом выстрелов, звоном стали, криками и стонами. Гвардейцы дрались храбро, но их было слишком мало. Пираты, разъяренные долгим штурмом и потерями, были безжалостны. Через пару минут все было кончено. Последний гвардеец свалился на пол, пронзенный несколькими клинками.
Губернатор Гусман остался один. Он стоял на своем возвышении, окруженный десятками мрачных, тяжело дышащих пиратов, и его шпага все еще была направлена вперед, хотя рука его заметно дрожала. Он обвел взглядом зал: трупы его верных гвардейцев, раненого, обезоруженного племянника, и нас — победителей, залитых чужой и своей кровью.
Губернатор не смотрел на меня. Его отсутствующий взгляд медленно блуждал по залу — по телам его верных гвардейцев, безжизненно распластанных на дорогих, забрызганных кровью восточных коврах, по своему племяннику Педро. Тот сидел на полу, привалившись к резной ножке массивного стола, прижимая обеими руками раненое предплечье и глядя на меня с бессильной, почти детской яростью.
Я медленно опустил свою шпагу. Лезвие было покрыто свежими зазубринами, рука, сжимавшая эфес, ощутимо гудела от напряжения, но это была приятная, правильная усталость — усталость человека, только что вышедшего победителем из смертельной схватки.
— Довольно крови, Гусман, — мой голос прозвучал в наступившей мертвой тишине неожиданно громко, но без малейших триумфальных ноток. Скорее, как спокойная, почти бесстрастная констатация очевидного факта. — Город пал. Ваши солдаты, кто еще остался жив, мертвы или пленены. Дальнейшее сопротивление абсолютно бессмысленно. Сдавайтесь.
Я не пытался угрожать, не собирался уговаривать. Я просто предлагал ему единственный разумный, единственно возможный в сложившейся ситуации выход. Мне совершенно не нужна была его смерть, если только он сам не вынудит меня на этот шаг. Живой губернатор, даже плененный и лишенный власти, мог оказаться гораздо полезнее мертвого. Да и кровавая бойня, откровенно говоря, порядком надоела. Хотелось уже какой-то определенности.
Он медленно, словно нехотя, перевел взгляд на меня. Он мог бы, конечно, умереть здесь, с оружием в руках, как подобает гордому испанскому идальго. Возможно, в глубине души он даже хотел этого — такой финал мог показаться ему более достойным. Но что бы это изменило по существу? Только добавило бы еще одно бездыханное тело к уже имеющимся, да отняло бы у меня несколько драгоценных минут.
