– Так здесь, внизу. Пока ты в бреду лежала, поднимался в палату, а когда ты очнулась, не хотел тебя тревожить, но каждый день приходил. Травы тебе приносил. Хороший он у нас, Верочка!
Мама почти умоляюще, с надеждой посмотрела на дочку. Не могла она быть счастливой, зная об отношении той к отчиму. Поэтому и ребеночка так и не завела, а сумела бы, не старые еще.
Вера выглянула в окно. Алексей Николаевич, сгорбленный и усталый, сидел на скамейке перед зданием больницы и терпеливо ждал, пока выйдет жена с новостями.
– Пойди сходи за отцом, – вдруг неожиданно для самой себя сказала Верочка.
Вера Алексеевна Левкина подошла к окну. С радостью отметила, что начали раскрываться березовые почки. Кое-где на солнечной стороне, как язычки ящериц, торчали из липких створок зеленые листочки.
«Завтра же поеду к отцу! Давно не видела, заодно и наберу почек, на нефрологическом опять пятеро с воспалением лежат». В силу отвара она верила, хоть некоторые коллеги снисходительно хмыкали. А она знала, что в восстановительный период отвары – самое лучшее, чтобы больной в хроника не превратился. По себе знала. Поэтому и березу ни подрезать, ни тем более рубить не давала. В медицинский пошла, специализировалась на кафедре нефрологии. Сама, правда, больше не пила отвар, ни к чему, а дочке заваривала, хотя та никогда почечными болезнями не страдала. Просто привыкла настаивать в термосе, как отец научил, и приговаривать:
– Почки для дочки, почки для дочки!
Невесомое белое облако, пропитанное ароматом трав и озерным воздухом, неспешно плыло по небу, слепо подчиняясь розе ветров. Иногда оно неосторожно натыкалось на деревья, на минуту задерживаясь на верхушке, трепеща, как вымпел, потом отцеплялось и летело дальше, ажурное и беспечное. Сегодня зюйд-вест гнал облако в сторону большого города. Когда появились чадящие трубы заводов на окраине, облако кашлянуло в первый раз, потом еще и еще. Наполняясь выхлопными газами, оно тяжелело, темнело, пока не превратилось в задыхающуюся свинцовую тучу, выхаркивающую на город гнойные плевки золы, сажи, копоти и пыли.
Город находился на грани экологической катастрофы.
Римма Евсеевна Бирина подошла к окну. Сегодня прием начинался с двенадцати, так что в принципе можно было сразу в поликлинику, а уже потом – на вызовы. Но если другие врачи, как могли, старались сократить рабочий день, то доктор Бирина его нарочно растягивала. Или сидела в поликлинике допоздна, или шла на оставшиеся вызовы. Дома ее ждало только одиночество.
Ровно в девять вечера она включала телевизор, чтобы послушать последние новости и прогноз погоды. Вокруг менялось все, внутри нее – ничего.
Два года назад Римма составила долгосрочный прогноз души, с тех пор ничего не изменилось. Сегодня средняя температура тела 36,6, иногда доходит до 37,2 градуса. Возможны осадки в виде насморка. По утрам возможно падение давления, сопровождающееся кратковременными носовыми кровотечениями. К вечеру же, наоборот, давление может повыситься, не исключены мигрени. На сердце переменная облачность.
Она постоянно возвращалась мыслями в тот день, что полностью изменил ее жизнь. Римма долго ходила к психологу, который посоветовал зафиксировать на бумаге все ее страхи и переживания.
Писать о прошлом было легче, чем пережить. Она, как прилежная ученица, перечислила события того дня по минутам. Легче не стало, каждая строчка заканчивалась вопросительным знаком и многоточием. А если бы?..
В голове вертелись одни и те же прописные истины: «Легко быть умным задним числом. Знал бы прикуп – жил бы в Сочи». Почему в Сочи? Почему не в Гаграх или на Карпатах? Она не только не понимала этого категоричного «Сочи», она всем сердцем его ненавидела.
Если бы она тогда не поехала туда в отпуск, если бы…
Доктор Бирина отошла от окна, быстро собралась и, позвонив диспетчеру, отправилась на первый вызов.
Надсадный лающий кашель со второго этажа дома на проспекте Огородникова слышался уже в парадной. Римме Евсеевне открыли сразу. Мать – молоденькая, перепуганная. Папа, совсем мальчик в спортивном костюме, держит на руках малыша, месяцев шести-семи. Ребенок надрывается, сипит, свистит, губы синие.
– Когда стало плохо?
Мама плачет:
– Вчера вечером у Павлика температура поднялась. Ну, дали лекарство, а ночью проснулся, весь горит, телефона нет, к соседям до утра неудобно. Телефонная будка на углу сломана, проносили на руках всю ночь, потом от соседки позвонили.
У Павлика… В груди защемило. Римма тоже звала сына Павликом. Не Пашенькой, не Павлушей, а именно Павликом. В тот день на берегу она трясла его безжизненное мокрое тельце и звала: «Павлик! Павлик!»
