В приемном покое снова ударил в нос тяжелый госпитальный запах. И эта привычная теперь атмосфера успокоила его. Анюта провела его в комнату, где стучала машинка, шуршали бумаги. Капитан Мечетный, тот самый Мечетный, что бесстрашно поднял за Одером свою роту и повел против атакующих эсэсовцев, боялся этого стука пишущих машинок и шуршания бумаг. И хотя они с Анютой уже пережили не одну процедуру нелегкого оформления, он снова растерялся и, как бы отступив на второй план, предоставил действовать Анюте. И та действовала с прежним напором.
– Вот вам карта передового района. Вот направление из санупра армии. Видите, сам генерал-майор подписал. А вот еще письмо. Я должна его передать лично полковнику медицинской службы Преображенскому от подполковника медицинской службы Щербины. Он тут все о нас докладывает.
– Письмо потом… Капитана принимаем, а вас, милочка, направим в обычный госпиталь. Мы с такими ранениями не лечим. В нашей клинике, голубушка моя, только глазами занимаются.
– Я не раненая, я сопровождающее лицо. Так в письме от генерал-майора медицинской службы и написано. Прочитайте.
– Вижу. Приказ вы, милочка, выполнили, капитана доставили в целости и сохранности, за то вам спасибо. А сейчас займитесь-ка вы собственной рукой.
– Мне приказано сопровождать капитана и быть при нем.
– Кто приказал быть при нем? Из чего это видно? Вы, голубушка, мне голову морочите.
– Я не «милочка» и не «голубушка» – я старший сержант медицинской службы. И вам ничего я не морочу. Наша рота мне приказала.
Мечетный молча слушал эту уже знакомую ему словесную дуэль и в спор не вступал. Он, разумеется, не видел собеседника Анюты. Но по голосу, по манере говорить, по этим самым ласковым обращениям «голубушка», «милочка» он нарисовал его старым бюрократом из тех, которых трудно переспорить и нельзя убедить.
Но Анюта не сдавалась. Она выбросила на стол свой главный козырь.
– Капитан Мечетный – Герой Советского Союза. Он первый вступил на землю врага.
– Он-то да, а не вы, милуша. Вы-то Одера не форсировали.
– Как раз форсировала. Вместе с ротой. Я с самой передовой его везу. Не верите?
Собеседник вздохнул.
– Верю, милуша, верю. Но не можем, понимаете, не можем. Все койки заполнены. В коридорах, на лестничных клетках стоят. Не можем мы, права не имеем принимать раненых не по нашему профилю.
Мечетный услышал, как Анюта тяжело задышала, зашмыгала носом. Испугался: неужели заплачет?
– М-да, история. – Мечетный услышал, как забулькала наливаемая из графина вода. – Выпейте-ка, голубушка. Выпейте и успокойтесь. И поймите – не могу… Мы вас на машине в хороший госпиталь переправим. Ну как мы с вами можем нарушать правила?
– А вы сделайте исключение. Я же ваша – медичка, я же вашему персоналу помогать буду.
– С раненой рукой, с повязкой на шее?
– Да, с раненой рукой и с повязкой на шее. – После нескольких глотков воды голос Анюты снова обрел прежнюю напористость. – Помогала же я сестричкам во Львове. Еще как помогала-то. Запросите Львов. Ведь так, товарищ капитан?
– И этому, голубушка, верю. И все-таки вы не наш профиль.
И тут Мечетный услышал явный тоненький плач.
– Ну вот те на… Говорит, что Одер форсировала. Выпейте-ка, выпейте-ка водички. И не плачьте. Деды наши говорили: Москва слезам не верит. Увы, милая моя, не верит и до сих пор.
Зажужжал телефонный диск.
– Пришлите в приемный покой санитара взять больного.
Хлопок двери. Стук тяжелых сапог.
– Проводите капитана в третью палату.
– Подождите! – выкрикнула Анюта. – Подождите, а письмо? Мне же поручено вручить пакет лично полковнику медицинской службы. В собственные руки…
Что было дальше, Мечетный уже не слышал. В какой-то другой комнате с устойчивым запахом несвежей солдатской одежды его переоблачили в больничное. Отвели в палату, подвели к застеленной койке. Прохладное, жестковатое, пахнувшее мылом белье облекло его. Он односложно отвечал на вопросы, какие обычно задают новичку в любой госпитальной палате: как звать, где ранен, какое звание. Ответив, он сделал вид, что уснул, но не спал. Обдумывал свое новое положение.
Вот он тут, в клинике, где, по словам львовских врачей, «бог окулистики» вершит свои чудеса. И он, Мечетный, сейчас в таком положении, о котором человек с его ранением может только мечтать. Шансы сохранить зрение повысились. Но он лишился Анюты, которая была его глазами, его надеждой, его утешением. Только теперь вот, когда Анюты рядом не было, он понял, какой необходимой стала ему эта девушка, прошедшая с ним весь нелегкий путь от немецкой реки Одер до Москвы-реки. Трудный путь. Полюбил ли он ее? Нет. Это, наверное, не любовь. И относился он к ней не как к женщине, а как к девочке – с осторожностью, с боязнью ее обидеть словом или жестом, и все же при всем том сердце его сжималось, лицо полыхало жаром, когда кто-нибудь из окружающих принимал ее за его жену или когда случайно соприкасались их руки или колени.
