Оба волновались, и каждый по-своему. Он думал о том, что-то скажет «бог окулистов», этот самый Виталий Аркадьевич, на которого возлагались последние надежды. И она гадала, как-то встретит их столица, как-то живут сейчас люди в глубоком тылу, где даже снято затемнение и почти каждый вечер гремят победные салюты. Анюта не только не обиделась, но как-то даже и не заметила или сделала вид, что не заметила, что в списке награжденных за форсирование Одера не оказалось ее фамилии. Радовалась за других. И уже успела ночью написать поздравительные открытки всем, кого знала в длинном списке награжденных. Столица, свидание со столицей занимали все ее мысли.
– А я ведь никогда не была в Москве, – вдруг сказала она.
Перспектива оказаться в огромном незнакомом городе, да еще в необычной роли раненой и в то же время сопровождающей раненого медицинской сестры, совсем ее не смущала: есть же везде хорошие люди. Не может быть, чтобы они не отыскались и в Москве.
Теперь, когда после дней тягостной неясности все прояснялось и вставало на свои места, ее радовало все: и весенние жухлые грязноватые снега, еще белевшие кое-где в лесной чаще и на теневой стороне наполненных водой канав, и возбужденный гомон воробьев, и монументальные фигуры грачей, солидно расхаживавших по зеленому бархату уже тронувшихся в рост озимей, и сосны, растущие вдоль дороги и по-весеннему позванивающие своими вершинами. А когда машина согнала двух зайцев и они, забавно петляя, заскакали по полю, не разлучаясь, парочкой, путаясь ногами в густых озимях, она высунулась из машины и отчаянно закричала им вслед, отчего зайцы остановились, встали столбиком и удивленно запрядали ушами.
– Мамочки-тетечки, какие симпатяшки.
– Кто, кто симпатяшки? – спросил Мечетный, не без труда отрывая мысли от грядущего свидания со всемогущим богом окулистики.
– Да зайчишки.
– Какие зайчишки? Где?
– А там, на поле, страшно смешные. – И вдруг сказала: – Как хорошо-то, товарищ капитан.
«Совсем ребенок», – подумал Мечетный и, обняв за плечи, ласково прижал девушку к себе. Рука его ощутила жесткий ремень портупеи, а девушка сразу отстранилась.
До аэродрома доехали молча. Он хранил еще воспоминания о былой своей красоте, этот аэродром, искалеченный, изуродованный бомбами. Руины разрушенного, выгоревшего аэровокзала топорщились железными ржавыми балками. Бетон посадочных полос пестрел наскоро наложенными заплатами. Тут и там темнели остовы сожженных самолетов, а у полосатой метеорологической будки возвышалась целая гора искореженного алюминия. Он, этот аэродром, напоминал больного, еще только начавшего возвращаться к жизни. Самолет с красным крестом стоял в стороне от посадочной полосы. В него вносили раненых.
Анюта помогла Мечетному спуститься из машины и повела его к самолету. Странную они представляли пару. Высокий, плечистый капитан с забинтованной головой, шагавший по бетону бравой походкой, и маленькая девушка в военном, семенившая впереди него. Одна рука была у нее на перевязи, а другой она, будто на прогулке, вела за руку капитана.
– Битый небитого везет, – сострил кто-то, когда они подошли к месту погрузки.
– Капитан хоть слепой, а вкус у него ничего себе… Вон какую пэпэжонку отхватил.
– И вовсе не остроумно, – сердито отпарировала Анюта. – Это Герой Советского Союза. Он первый на немецкую землю за Одером вступил.
– Анюта, не надо. Зачем это, нехорошо.
– Ничего, пусть знают пустобрехи.
Звание Героя Советского Союза в войсках ценилось очень высоко. Им тотчас уступили дорогу, и дюжий летчик в кожаной куртке на «молнии», куривший в стороне, бросил папиросу и чуть ли не внес Мечетного в кабину.
Старенькая санитарная машина изнутри напомнила Анюте учебный макет: человека с содранной кожей, по которому она на курсах изучала мускулатуру и сухожилия. В алюминиевом чреве были обнажены все конструкции. Летчик подвел Мечетного к месту в центре металлической скамейки, тянувшейся по борту.
– Садись, капитан. На центроплане спокойнее. – Сам присел возле. – Так, значит, форсировал Одер? Большое дело. Москва за вас здоровенный салют грохнула… Так как же тебя, капитан?
– Наша рота первая на ту сторону перешагнула. Первая на вражескую землю вступила, – с детским хвастовством зачастила Анюта. – Мы захватили, как его, ну этот самый, как там по-военному, тэт де пон, ну, пятачок…
– А как же вы реку переходили? По льду?
– Да нет, вплавь. Двенадцать человек у нас из роты ордена и медали получили. А вот капитан – Героя.
– Анюта, не надо.
– Нет, отчего же… Интересно… Я на земле не воевал…
