Торопливо подходили и занимали свои места дипломаты и в штатском и в парадной военной форме. Анюта, освоившись с ролью комментатора, все замечала и тут же рассказывала Мечетному.
– Эти, их военные, как петухи. И ордена, и золотые галуны, и эти самые висюльки, как их… Один в юбочке, ей-богу, в коротенькой клетчатой юбочке, и колени голые… Как елки разукрашены, честное комсомольское.
– Что верно, то верно. Чем армия хуже воюет, тем шире у нее фуражки, тем больше на груди этих самых побрякушек и блях, – отозвался их сосед слева, офицер с худым, нервным лицом, на выцветшей гимнастерке которого алели два ордена Красного Знамени. Один старый, привинченный, другой – на колодке. – Теперь вот стоят на почетном месте и не вспоминают, как в Арденнах от немцев драпали.
– Оно всегда так бывает. Один с сошкой, а семеро с ложкой, – поддержал коренастый, коротко остриженный старшина, тоже при орденах с пуговицами, надраенными до ослепительного блеска, и следами зубного порошка на кителе.
– Ладно, нашли время счеты сводить! Нехорошо так разговаривать… Наверное, кто-нибудь из них нас слушает…
– Ну и пусть слушают. Неверно, что ли? Мы всю войну на своем горбу вынесли, а они к третьему блюду пожаловали.
Спор разгорался, но здесь по трибунам прошел сдержанный гул.
– Ой, мамочки-тетечки, Сталин! – громко воскликнула Анюта. – Владимир Онуфриевич, и совсем близко… Молотов, Ворошилов… и Михаил Иванович с палочкой. – Голос девушки срывался от возбуждения.
В эту минуту по всем огромным трибунам, битком набитым людьми, пронесся шквал аплодисментов, и Мечетный, тоже аплодируя до боли в ладонях, слушал, как Анюта возбужденно сыпала свои комментарии.
– А Сталин-то совсем невысокий, пониже других. И одет простенько. Военный плащ, фуражка и усы, здоровенные усы и совсем не черные, а рыжеватые.
А тем временем за спиной часы на башне стали медленно, неторопливо ронять свои густые, знакомые всему миру удары. Звуки падали в абсолютно настороженную тишину, проносились над застывшими трибунами, раскатывались по простору площади и возвращались эхом.
– Под башней раскрылись ворота, – комментировала Анюта. – Ага, стучат копыта… Кто-то выехал на белой лошади.
– Не кто-то, а Маршал Советского Союза Жуков, – строго поправил старшина, сверкающий своими регалиями. – Надо знать, старший сержант. Из всех первых – первый.
– Ладно вы, кончай спорить!
Мечетному передавалось волнение Анюты, он чувствовал, как она жадно вбирала в себя все происходящее, все казалось ей важным, и обо всем хотелось рассказывать: и о том, какая лошадь под маршалом Жуковым, и о том, какой огромный оркестр, от звуков которого ощутительно вздрагивал гранит трибун, и о том, как один за другим из проходящих колонн, сменявших друг друга на площади, выходили командующие фронтами, как подходили они к Мавзолею и, отсалютовав шашкой трибунам, поднимались на его правое крыло. Она рассказывала, тараторя со скоростью работающего пулемета, боясь что-нибудь пропустить. Может быть, в эти мгновения ей казалось, сама история тут, рядом, и как могла она что-нибудь прозевать, обделить его, Мечетного, который не мог всего этого видеть!
– Ну и шпаришь ты, старший сержант! – сказал старшина с медалями. – Не завидую твоему мужику. Заговоришь ты его до смерти.
Мечетный услышал, как девушка засмеялась, словно отмахнулась, продолжая свой индивидуальный репортаж.
А тем временем из-за Исторического музея на площадь наплывала лохматая туча. Анюта сказала ему и об этом. Туча совсем закрыла солнце, дунул ветер, и стал сыпать нечастый, некрупный дождик. Капли его застучали о козырек новой фуражки Мечетного. Гранитные торцы площади почернели, залоснились, но парад продолжался как ни в чем не бывало, гремела музыка, слышался дружный топот ног проходящих колонн. Дождика просто не замечали. Колонны фронтов проходили через площадь и, уйдя за пестрый храм Василия Блаженного, строго сохраняя строй, стекали вниз к Москве-реке. Один за другим проходили фронты – части гигантского фронта, протянувшегося от севера к югу. Смену фронтов Мечетный, не видя, узнавал по смене мелодий, ибо всезнающий старшина с медалями сообщил, что каждый фронт пойдет под свой марш.
– Владимир Онуфриевич, наши! – громко вскричала Анюта. – Первый Украинский. Наш Конев впереди. Ух, как рубит, мамочки-тетечки, лучше всех. Шашку поднял, сапоги бутылками, блестят… Вы ж его знаете, Владимир Онуфриевич?
– Видел. Он к нам в полк приезжал, когда мы на Сандомирском плацдарме наступление отрабатывали. Стоял, наблюдал. Наша рота как раз по-пластунски на локтях ползла. Подошел к одному бойцу, а тот толстый, неповоротливый. «Как ползете? Вашу казенную часть неприятель за километр заметит». Лег на землю и показал, как ползти… Где он сейчас, наш командующий?
– Поднялся на трибуну. Совсем рядом от нас… Его, видать, уважают. Все с ним здороваются…
