Тут Анюта увидела, что майор, которого она для себя называла Жаровым, стал пробиваться к ним, протискиваясь сквозь плотно стоявшую толпу. Теперь видно было, что у него на груди несколько рядов пестрых ленточек.
Майор пробирался прямо к ним, рассыпая направо и налево:
– Простите… Виноват… Извините… Позвольте пройти.
И хотя нагловатое лицо его было добродушным и с полных губ не сходила улыбка, Анюта почему-то почувствовала безотчетную тревогу, даже страх. Мечетный держал ее руку в своей и тоже заволновался.
А площадь между тем вся засверкала медью труб огромного сводного оркестра. Широкими, почти на все пространство площади развернутыми рядами надвигался этот оркестрище на опустевшее, омытое дождем и потому потемневшее пространство брусчатки. Сотни, может быть, тысячи труб согласно исторгали звуки торжественного марша, и две шеренги музыкантов с турецкими барабанами производили такой грохот, что казалось, вздрагивает и сама крепостная башня.
Но девушка рассказывала об этом как-то вяло, словно рассеянно, смотрела перед собой и не обращала внимания на это сверкающее медное великолепие. По трибунам снова раскатились аплодисменты.
– Что такое? Анюта, что происходит?
– Сталин и другие руководители сходят с трибуны, спускаются куда-то вниз…
И в этот момент Мечетный услышал радостный и очень знакомый голос:
– Володька?
Мечетный вздрогнул.
– Владимир Мечетный? Владимир Онуфриевич?
– Славка! – крикнул Мечетный. – Славка Воронов. Откуда ты взялся, черт полосатый?
– Оттуда же, откуда и ты, из госпиталя… Раненый воин. Что с тобой, почему тебе так котелок забинтовали?
– Глаз. Один глаз выбили, а другой – кто его знает, может, и уцелел. А у тебя?
– Нога, брат, нога. Коленная чашечка. Обещают починить, и вот уж третий месяц чинят… А я тебя, несмотря на бинты, сразу издали узнал. Смотрю – Володька Мечетный с каким-то весьма симпатичным старшим сержантом… А ты меня не углядел?
– Мне, Славушка, пока нечем глядеть.
– Ах, да, глаза, понимаю. Однако ты, брат, и вслепую хорошенькую спутницу себе выбрал. У тебя губа не дура… Может, представишь?
– Мой однокашник по институту Станислав Воронов, по уличному прозвищу «Колобок», – радостно произнес Мечетный и удивился, не услышав в голосе Анюты ответной радости. Она холодно рекомендовалась по полной форме:
– Старший сержант Анна Лихобаба.
– Как, как? – вскричал Воронов.
– Так, как вы слышали, товарищ майор.
– Ух и фамильице! Не страшно тебе, Володька, с такой спутницей ходить? – Мечетный слышал легкий звук костыля Воронова и представлял, как майор проворно прыгал на своем костыле, будто даже весело неся свою забинтованную ногу: костыль и палка бойко постукивали об асфальт.
Как и всегда это бывает при встрече давно не видевших друг друга однокашников, разговор шел по заведенному для таких случаев обычаю: «А помнишь?», «А знаешь?», «Такой-то теперь там-то», «Такой-то женился». При этом ни тот, ни другой не давали друг другу ответить на заданный вопрос, новые фамилии и факты наползали один на другой.
И вдруг майор спросил:
– Володька, а как твои? Как Наташка? Как Вовка?.. Сколько ему сейчас? Лет пять? Наверное, совсем уже мужичок стал?
Мечетный почувствовал, как Анюта насторожилась, но не придал этому значения. Не отвечая на вопрос, он торопливо заговорил:
– …А Лешку Капустина я, представляешь себе, на Висле встретил. Командует БАО[2] в дивизии Александра Покрышкина. Майор технической службы. Маститый стал, разъелся, даже картавит для солидности.
Он явно уводил разговор в сторону.
– Ну, о Наташке-то, о Наташке ты не ответил, – перебил его майор, не поняв маневра Мечетного. – Знаешь же, я ведь тоже по ней до самого четвертого курса сох… Всю войну вы так и не видались?
– Видались… Один раз.
Мечетный слегка, но не очень аккуратно толкнул локтем майора. Но тогда не обратил внимания и на эту свою неловкость.
– Вас понял, перехожу на прием, – ответил тот и стал торопливо рассказывать, как и где приходилось ему воевать, где и сколько раз его ранило, где он лежал в госпиталях, в каком из них самые симпатичные сестры и какая это коварная штука – коленная чашечка, черт ее побери…
Анюта шла, как всегда, спокойно, только не дала Мечетному взять себя под руку, а вела его, как раньше во время прогулок. Увлеченный воспоминаниями и беседой с однокашником, капитан этого не заметил. Не обратил внимания и на ее молчаливость. Впрочем, все это можно было легко объяснить: такой день, столько впечатлений, и ей столько пришлось говорить.
– Ну, а как дальше будем жить? – спросил майор.
– Дальше демобилизуюсь, вернусь в институт. Думаю, примут. Мы ведь с тобой с последнего курса на войну подались. А ты?
– А я уж и не знаю. Может, переметнусь в авиационный. Я ведь теперь специальность приобрел – истребитель, летчик экстра-класса. Думаю, закончу авиационный, может, в начальство выгребу. А что? Очень свободно: ас Второй мировой. Только вот нога, чашечка эта, черт ее возьми, заживет али нет?.. А ты знаешь, как меня в госпитале прозвали? «Гуляй-нога», ей-богу.
