– Пора и на покой, глухая ночь на дворе, – сказал он, открывая дверь, хотя в окно все так же светило белесое малокровное солнце. Только светило теперь в окно с другой стороны комнаты. Через минуту из спальни донесся богатырский храп. А моряк задавал вопросы, поощряя Мечетного к разговору.
– Не надоел я вам? – спросил Мечетный.
– Нет-нет, что вы! Так вы и не знаете, какова собой-то была эта ваша Анюта? Как же это все так?
– Так я ее видел только на фронте, но, признаться, не обращал на нее внимания, вот и не запомнил.
– Увидите, может, и не узнаете?
– Все может быть, все может быть!
– Да, ситуация… Я бы и сам с вами поехал. Очень захотелось мне ее повидать, да нельзя отлучаться, лед уже поголубел, вот-вот тронется. Работы невпроворот.
– Давно вы здесь?
– Давненько. После войны. Воевал на Севере. С флота сюда и пришел. Здесь он теперь, мой дом.
– И на Большую землю, как здесь у вас говорят, не ездите?
– Не к кому ездить.
– Вы женаты?
– Да как вам сказать…
И, отвечая на откровенность откровенностью, сиплоголосый этот человек рассказал Мечетному свою историю. Демобилизовавшись, вернулся в Мурманск к жене, ютившейся в довоенной маленькой комнатке. Завербовался в Арктику подкопить на домашнюю обстановку, на покупку кооперативной квартиры. Поднакопил, квартиру купил и обставил. Казалось бы, что еще? Но вдруг заболел болезнью, считавшейся неизлечимой. Почти лишился голоса. Врачи только вздыхали, давали уклончивые ответы, предписывали строгий режим, покой. А тут весна. Начиналась полярная навигация, пора, когда истинных полярников неудержимо тянет в высокие широты. Не стерпел. Плюнул на предписание врачей и уехал вот в этот самый город. И как это ни странно, к удивлению медиков, то ли полярный пронзительный морозный воздух, то ли нелегкое существование не вылечили, конечно, а приостановили болезнь. Только голос вот не вернулся. И теперь который год здесь, работает, командует большими делами, сипит, конечно, как паршивый гудок на старом катере, но ведь ему не петь арии Ленского, а для общения с портовым народом сипение не помеха.
– Даже и помогает в разговорах с такими вот молодцами, как ваши сегодняшние спутники.
– А как же семья? Жена, дети тут, с вами?
– А семьи нет! – Моряк сидел, задумчиво постукивая ногтями пальцев по крышке стола. – Жена мне сказала: всю войну я была хорошей солдаткой, а в мирное время не желаю. Не выдержу… Я на нее не в обиде. Понимаю. Не каждая женщина такое выдержит. – Моряк встал, надел свою фуражку, темную форменную шинель. – Ну вот и я вам свое рассказал. Поздно. Вернее, рано. Три утра. Увидите свою Анюту, передайте ей привет от старого кадрового бобыля. Ложитесь-ка спать, я сейчас вам окно зашторю.
Три утра! А за окном все так же светло, за окном жил день, круглосуточный весенний день Арктики.
Шофер Ваня, как и условились, разбудил Мечетного в девять часов.
Разбудив, он бросил на диван целый ворох меховой одежды.
– Вам начальник прислал.
Мечетный надел черный топорщившийся бушлат, ушанку и просто-таки утонул в огромных мягких унтах. Проходя мимо зеркала, сам поразился своему преображению. Трофимов ушел или уехал куда-то по своим делам. На столе лежала записка-инструктаж, как запереть дверь и куда положить ключ. В конце записки было пожелание: чем позавтракать, где взять еду, ни пуха ни пера.
Выполнив инструкцию, Мечетный спустился к машине и оглянулся на дом, где ночевал. Обычный стандартный двухэтажный дом, такой же, как все на этой улице, как все в этом городке, возникшем на вечной мерзлоте. Из окна на нижнем этаже, слегка затянутого морозными узорами, на него смотрели черные глаза соседки Зои. Она махала ему рукой и что-то неслышно говорила, очевидно, желая доброго пути. Было светло и как-то неестественно тихо.
Как только машина миновала последние дома, шофер свернул с ледяной, едва намеченной дороги и погнал ее по белой снежной отполированной метелями целине. Далеко вокруг, как только мог окинуть взгляд, лежала снежная пустыня, и лед ее был отполирован метелями так, что слепило глаза. Снег казался желтоватым, а тень, отбрасываемая машиной, густо-синей. И хотя на небе не было ни тучки, ни облачка, сверху медленно, посверкивая и искрясь, опускалась колючая пыль.
Снег, снег и снег. И Мечетный дивился, как это Ваня находит дорогу. Но машина бежала уверенно, резво, и шофер, небрежно бросив руки на баранку, негромко тянул какую-то однообразную песенку на незнакомом пассажиру языке. И хотя у песенки этой был баюкающий мотив, а Мечетный ночью не сомкнул глаз – сказывалась пятичасовая разница во времени, – ему и сейчас было не до сна: ведь он у цели, через какой-нибудь час или два он увидит Анюту.
