Он осторожно взял письмо, написанное на обратной стороне махорочного пакета, и, далеко отставив его на ладони, стал разбирать твои невнятные каракули, как бы ступеньками сбегающие сверху вниз. Я знаю письмо наизусть, от надписи наверху «Товарищ, нашедший это…» и до остренького кренделька, в котором лишь я могу разобрать твою подпись. Во все глаза следила я за лицом Василия. Когда он читал эти твои слова: «Не верь ничему, что будут обо мне говорить или писать: я – большевик-ленинец и останусь до смерти большевиком-ленинцем», – он нахмурился, закусил губу. Дальше ты пишешь: «Я вынужден был написать чудовищное признание, но если сложить заглавные буквы моих показаний, выйдут слова: “Все это вынужденная ложь”». Прочтя письмо, Василий отложил листок.
– Это ответ мне?.. Понял, Вера, – сказал он, вставая. – Я это предвидел. – Он улыбнулся. Улыбка получилась болезненная, кривая. – Предвидел, но, как говорится, не мог не доложить.
Не суди меня, Семен. Я не смогла, не совладала с собой. Все это получилось как-то непроизвольно. Я вскочила, взяла в ладони его голову, наклонила к себе, поцеловала сухие, растрескавшиеся губы. Сильные мужские руки обняли меня.
– Вера, ты…
Но там, за шкафами, вдруг поднялась суетня. Мудрик кричал: «Где полковник?» Голос Стальки, которая все-таки ухитрилась удрать из операционной, отчетливо ответил: «Он у нашей Веры». Мы отодвинулись, почти отскочили друг от друга. Василий отбросил занавеску, вышел в палату:
– В чем дело?
– Подъехали… У дверей топчутся. Стучат, – доложил Мудрик.
– Оружие разобрали?
– Порядок полный, товарищ полковник.
Когда я вышла, действительно был полный порядок. Женщины были отведены в глубь подвалов, мужчины с топорами, ломиками и еще каким-то противопожарным инструментом стояли по обе стороны железной двери. Снаружи доносились глухие удары.
Первую дверь ломают.
– Ну эта поддастся, она деревянная.
Удары становились слышнее. Они даже заглушали близкую канонаду. Что-то затрещало, заскрежетало.
– Вроде бы поддалась.
– Нет, еще держится.
Теперь бухали чем-то тяжелым.
– Должно быть, бревно приволокли…
– Эх, братцы, сейчас бы закурить!
– Перед смертью не накуришься.
– Но, но, перед смертью… Возьми-ка еще нас!
– Ой, господи, хоть бы наши скорее…
Сквозь удары и скрежет взламываемого железа прогремело несколько близких разрывов. Среди моих солдат, что с топорами караулили у двери, я заметила Домку. Он был в халате и шапочке, но в руках сжимал ломик. Этого только не хватало!
– Домка! Сейчас же прочь отсюда!
Он даже не посмотрел в мою сторону.
– Дамир, убирайся немедленно.
– Нет, Василий Харитонович, скажите ей…
– Мать права, Дамир. – Василий на миг оторвался от того, что происходило за дверью. – Ты не солдат, ты – брат милосердия. Есть такая Женевская конвенция, она запрещает медицинскому персоналу участвовать в боях. Вот и матери твоей тоже. Уйди, Вера… Все прочь от двери!
Послышалась длинная автоматная очередь. Первая дверь, видимо, была уже выломана. Били в нашу, во вторую. Она вся загудела, но ни одна пуля не прошла сквозь массивную металлическую створку. Бомбоубежище строилось добротно. Новые и новые очереди вызывали только оглушительный гром, от которого заныли барабанные перепонки.
– А, не по зубам пирог! – торжествующе хохотнул кто-то.
– Дамир, Вера, прочь отсюда! – скомандовал Василий. – Готовьте медицину… Дамир!
– Вас понял, – вытянулся Домка. Он все еще жался к стене, тут, у двери. Ну что он, дурачок, может сделать со своим ломиком. А я? Действительно, мы нужнее там, в хирургической.
По пути задержалась среди женщин. Они теснились в дальней палате. Кто-то плакал, кто-то причитал, кто-то молился. Но большинство стояли с каменными, твердыми лицами. Стояли и слушали. Ведь и отсюда уже были слышны наши пушки.
– Успокойтесь, теперь недолго, – сказала им, а сама подумала: мне бы эту холодную окаменелость.
А вот девчонки – им хоть бы что. Зыркают по сторонам любопытными глазенками, очень все им интересно. Отослала их с тетей Феней готовить запасной операционный стол. Ушли и через минуту опять появились. Чем бы это их отвлечь?
– Девочки, будете адъютантами при мне. Для поручений.
– Ой, здорово! Адъютантами. А это что? – спросила Рая.
– Ма, что там? Вон Вова бежит.
Действительно, бежал Мудрик.
– Палить нас хотят, за бензином послали.
– Володя, что будет?
– Товарищеский ужин. Сейчас я их угощу эскимо. – Он сорвал с себя куртку, остался в одной нательной рубахе, для чего-то закатал рукава, обнажив волосатые, густо нататуированные руки. Даже в такую минуту не мог не рисоваться, потряс двумя гранатами. – Две порции шоколадного эскимо господам фрицам…
– Как же вы?..
– Парадное на ремонте, придется через черный ход.
Он посерьезнел, осмотрел гранаты, пощупал чеки.
– Граждане зрители, сейчас вы увидите выдающийся аттракцион. Под куполом без сетки. Имею просьбу – дайте руку на счастье.
Будто чувствовало сердце, что что-то с ним случится. Подошла к нему, поцеловала, и в этот момент появилась Антонина… Закричала истошно:
– Ты куда? Вовчик… Я с тобой!
– Нет.
– Да, да, да!..
