– Наши? – спрашивает Мудрик, снова придя в сознание. По зеленоватому лицу пятнами румянец. – Разрешите «ура», доктор Вера? – спрашивает он, и тут же сознание покидает его.
– Нашатырь…
Только тут я по-настоящему осмысливаю, что произошло за те два часа, пока я возилась у операционного стола. Раз там наши, гитлеровцы до нас не добрались. Мы спасены. Привычный мир вернулся к нам, отыскал нас. Туда, к своим. Но нет, нет! Долг – прежде всего, как говорил нам Кайранский, превыше всего ставивший врачебный долг. Все надо доделать. Укрываем забинтованного марлевым пологом, поднимаем и перекладываем его на каталку. Ну, теперь можно снять маску. И в это мгновение:
– Верка!
В дверях Дубинич собственной персоной. Он ввалился в предоперационную в полушубке, в валенках. Меховая рукавица, как у маленького, болтается у него на веревочке. Белый чуб выбился из-под меховой шапки. Я замечаю – рукавица болтается одна. Правый рукав полушубка почему-то заправлен за пояс. Но Дубинич полон энергии.
– Верка! – кричит он. – Молодец, Верка!
Я ему очень обрадовалась, но сдержалась. Сдирая резиновые перчатки, холодно сказала:
– Здравствуйте, Сергей Сергеевич!
На миг он оторопел, даже как-то отпрянул, но тут же нашелся.
– Здравствуйте, доктор Трешникова! Позвольте поприветствовать вас от лица Красной Армии – освободительницы.
Наступило неловкое молчание. Я смотрела на его пустой рукав.
– Когда?
– В ту ночь… Из-за этого опоздал к тебе на свидание. Головную машину разбомбили в пути. Я легко отделался, а шестерых… в клочья. Ну, теперь-то ты позволишь мне пожать твою мужественную лапу моей единственной, левой рукой?
Этот день кажется просто бесконечным.
У выхода из нашего подземелья еще валялись три немца, которых Мудрик, оказывается, все-таки угостил своим «эскимо». Один из них, совершенно обгорелый, так и лежал возле красной, распертой взрывом канистры с бензином, с помощью которого он пытался нас выкурить. Двое других лежали рядом, припорошенные снежком. С них уже стянули и верхнее, и сапоги. Они в голубом вязаном белье. Морозная, сухая поземка треплет их соломенные волосы.
У входа дымит на машине полевая кухня. Около толпятся горожане – им выдают остатки еды. Мои уже получили армейский обед и, по уверению повара, «в охотку» уничтожили столько, что хватило бы накормить «до упиру» целый батальон… Сколько в батальоне людей, я не знаю, но и сама съела полную миску жирного горохового супа да еще макарон с мясом. Столько я никогда в жизни не ела. Сейчас все сыты и, сонные, расползлись по палатам. Мужчины раздобыли где-то бритвы. Женщины на кухне по очереди моют головы. Некоторые могли бы, конечно, идти и по домам: мы уже не лодка в чужом враждебном море, кругом свои. Но что-то и, думаю, не только возможность получать армейскую еду – еще удерживает их в наших мрачных подвалах.
Дубинич только что осмотрел Мудрика и поздравил меня с удачной операцией.
– Верка, ты же тут чертовски выросла, – заявил он.
Мы сидим с ним на койке в моем «зашкафнике» и делимся новостями.
– Только три смертных исхода? Здорово, просто здорово. Так и доложу армейскому хирургу. И ведь не поверит старик, я попытаюсь его к тебе притащить. Вы тут герои. А это верно, что Наседкин у тебя работал?.. Слышали, обо всем слышали. Кто бы мог от него ждать?
Несмотря на бравый начальственный вид, в поведении Дубинича чувствуется виноватинка. Осматривая наше хозяйство, он уцепился глазами за портрет Сталина, который мы прятали за дверцей шкафа. Сейчас шкаф открыт, Сталин смотрит на нас.
– И при немцах висел?
– И при немцах. Ребята мои повесили.
– И как? Ничего?
– Они не могли видеть. При них шкаф закрывался. Немцы, между прочим, тоже не одинаковые.
Дубинич становится серьезным.
– Вот что, Вера, нигде, никому, никогда этого не говори.
– Везде, всем и всегда буду говорить. Это правда. Нам надо знать правду о противнике. Пять миллионов голосовало за Тельмана. Ты что же думаешь, они испарились? Или это не так?
– Не время об этом вспоминать. – И, подвинувшись, вполголоса, будто боясь, что нас подслушивают, он продолжал: – Особенно тебе. Ведь о тебе столько там болтали: «осталась у гитлеровцев», «продалась врагу». Тебе, Вера, надо это знать. И лучше, если об этом предупрежу тебя я, твой старый однокашник, чем кто-ни-будь еще.
Неужели мои опасения оправдываются? Худшие опасения? Даже обидеться я на него не могу: он явно хочет мне доброго.
– Но ты-то ведь знаешь, как я осталась? Ведь ты же бросил все это на меня.
Мгновение мы смотрим друг на друга. Нам трудно друг друга понять.
– А это? – горько говорит он, хлопая себя по пустому рукаву. – Кончился хирург Сергей Дубинич, конец мечтам, надеждам… Я не верил тому, что о тебе болтали.
– Но ты хоть объяснил кому-нибудь, почему я осталась?
