Я отставила в сторону чашку и сказала, глядя Буханкину прямо в глаза:
– Послушайте, Михаил Сергеевич! Любая беда поправима, если есть желание ее исправить. А вы, по моему мнению, сознательно загоняете себя в угол, позволяя обстоятельствам управлять собой…
Буханкин изменился в лице и попятился.
– Вы… вы… откуда вы меня знаете? Что это значит?
– Я знаю не только вас, – отрезала я. – Я знаю и Крамера, и Еманова, и супругов Кормильцевых. Я уже видела альбом, с помощью которого вы морочили голову Николаю Сергеевичу. Могу точно сказать: вы основательно влипли, гражданин Буханкин. И знаете, что теперь может вас спасти? Только полное и чистосердечное признание!
На лице Буханкина отразилась целая буря чувств. Он затравленно оглянулся по сторонам, словно пытался определить, куда вернее бежать, но потом махнул рукой и обреченно присел к столу. Опустив глаза, налил себе еще полстакана и быстро выпил. Пальцы у него дрожали.
– Чистосердечное признание! – с выражением произнес он, немного успокоившись. – Звучит красиво… Я теперь понял, кто вы. Но давайте все-таки разберемся. В чем вы меня обвиняете? Это какая-то ошибка.
– Какая же это ошибка, если вы поняли, кто я такая? Не стыкуется, Михаил Сергеевич!
– Ну, понял… И что? – уныло сказал Буханкин. – Вы стали жертвой заблуждения. Вас обманули.
– Предлагаете мне извиниться и уйти? – спросила я. – Уйду, но отправлюсь прямо в прокуратуру. Предпочитаете быть объявленным в розыск?
– Господи, ну чего вы от меня хотите? – всплеснул руками Буханкин. – Говорю же, я ни в чем не виноват! Всю эту аферу затеял сам Кормильцев, чтобы обмануть жену! Он просто хотел утаить от нее значительную сумму денег.
– А марки? – напомнила я. – А тот аппарат, который вы строили, работая в НИИ?
– Аппарат! – Буханкин посмотрел на меня с нескрываемой издевкой. – О чем вы говорите? Это обыкновенный тестер для проверки внимания у авиадиспетчеров. Сейчас вы сами в этом убедитесь… – Он опрометью выбежал из кухни и, прежде чем я успела даже слово сказать, вернулся обратно с плоским чемоданчиком в руках.
Еще он тащил с собой шнур удлинителя. Быстро подсоединив его к гнезду на боковой поверхности чемоданчика, Буханкин воткнул вилку в розетку и демонстративно выложил чемоданчик на стол – прямо перед моим носом.
– Аппарат!.. – ядовито бормотал Буханкин, суетливо возясь с застежками чемоданчика. – Обывательские слухи! Будьте добры убедиться, какой это аппарат… А то повторяете бабьи сплетни…
Тут он откинул крышку и щелкнул каким-то тумблером.
Насчет бабьих сплетен не знаю, а вот бабье любопытство меня действительно подвело. Я была настолько заинтригована, что начисто забыла об осторожности и… во все глаза таращилась на диковинный чемоданчик.
Передо мной вспыхнул и засветился небольшой экранчик, по которому быстро побежали причудливые сполохи. А уже в следующую секунду в голове у меня помутилось, весь мир слился в одну ослепительную точку, и я перестала видеть, слышать и чувствовать.
Сначала мне показалось, будто случилась какая-то авария. Настойчиво звонил трамвай, и пахло горелой резиной. Вокруг была полная темнота, и шелестел дождь. У меня родилось ощущение, что я заснула в ночном трамвае, а вот теперь он стоял, тревожно и оглушительно названивая. Это означало, что придется вставать и топать пешком под дождем.
Но куда я могла ехать в трамвае в столь поздний час? В голову мне ничего не приходило. Спросонок она была тяжелая, как чугун. Лучше всего тут подходило слово «одурь». Я было одурманена, но никак не могла вспомнить, на какой вечеринке это произошло.
Потом звон оборвался, и наступила тишина. Зато вокруг начало быстро светлеть, и через несколько секунд я поняла, что никакого трамвая нет и в помине, а я сижу днем на чьей-то кухне, оцепенелым взглядом уставившись на экран какого-то прибора, немного похожего на портативный компьютер.
Данный факт не произвел на меня никакого впечатления. Совершенно не хотелось ни о чем думать, меня поташнивало и тянуло в сон. Кажется, я даже не пыталась пошевелиться.
Не знаю, сколько минут это продолжалось, а потом до моего слуха донеслись глухие настойчивые удары. Было очень неприятно – звук, словно молот, обрушивался на мою бедную голову, причиняя невыносимые страдания.
Зато пытка звуком постепенно вывела меня из оцепенения. Я с некоторой натугой стала соображать, что со мной происходит, начала понемногу поворачивать голову и узнавать окружающие предметы. Наконец все слилось в общую картину – промокший потолок, таз с водой, чашка с остывшим кофе, прибор на столе. И я поняла, что меня провели как последнюю дуру.
Застонав от досады, я попыталась подняться. Со второго раза это удалось, и, придерживаясь за стену, я поковыляла на деревянных ногах туда, где раздавался ужасный стук. Теперь до меня дошло, что кто-то ломится в дверь.
Справиться с замком мне удалось далеко не сразу, поэтому пришлось крикнуть невидимому громиле, чтобы он потерпел. Голос у меня был чужой и срывающийся. Но грохот стих, а минут через пять я все-таки одолела замок. Дверь распахнулась, и в прихожую ввалился Виктор.
