-- Да на черта мне твои козы! -- злюсь я. -- Ты лучше скажи, за что ты не любишь абреков?
-- А почему они у меня сарай сожгли?
-- Какой такой сарай?
-- Обыкновенный, табачный...
-- Да ты расскажи по порядку...
-- А что рассказывать? Нагрянуло шесть человек. Три дня их кормили,
поили. Прятались в табачном сарае. А на четвертую ночь ушли и сарай сожгли.
-- А может, они от карателей следы заметали, -говорю я.
-- Да они сами хуже всяких карателей, -- отвечает дедушка и сплевывает,
-- из-за них нас чуть не выслали...
-- Почему? -- спешу я спросить, чтобы он не останавливался.
-- Потому что старшина на сходке в Джгердах объявил, что мы прячем
абреков и нас надо выслать, чтобы абрекам негде было прятаться...
-- А почему он сказал, что вы прячете абреков?
-- Потому что мы их в самом деле прятали, -отвечает дедушка просто.
-- Ну а дальше, дедушка?
-- На этой самой сходке была моя мама, но старшина ее не заметил,
потому что она подъехала попозже. Кая только он сказал такое, моя мама,
расталкивая сходку, подъехала к нему и давай давить его лошадью и лупцевать
камчой, да еще приговаривая: "А ты видел, как мой сын
прячет абреков? А ты
видел?!"
Трое мужчин еле-еле ее остановили, отчаянная была моя мама.
-- Но, дедушка, ты ведь сам сказал, что вы прятали абреков?
-- Мало что прятали... Все знали, что прячем. А почему? Потому что
живем на самом отшибе. Вот они к нам и приходили. А по нашим обычаям нельзя
не впустить человека, если он просится к тебе в дом. А не впустишь, будет
еще хуже -- или тебя пристрелит, или скотину уведет. Так что выходит -лучше абрека впускать в дом, чем не впускать.
-- Дедушка, -- прерываю я его, -- а как старшина узнал, что у вас бывают абреки?
-- Все знали. Да разве такое скроешь? Но одно дело узнать, а другое
дело об этом на сходке говорить. Это, по-нашему, считалось предательством. А
в наши времена доносчик себе курдюк недолго отращивал. Будь ты хоть
старшиной над всеми старшинами, но, если ты доносчик, рано или поздно язык вывалишь...
-- Дедушка, -- пытаюсь я понять ход его мысли, -но ведь старшина был
самый главный в деревне, кому же он доносил?
-- Вот самому себе и доносил...
-- Дедушка, ты что-то напутал, -- говорю я, -- так не бывает.
-- Ничего я не напутал, -- отвечает дедушка, -- если старшина знает и
молчит или только говорит среди своих родственников, по закону считается,
что он ничего не знал. Но если старшина говорит об этом на сходке, по закону
считается, что он знает и должен наказать. Вот и выходит, что он доносчик и донес самому себе.
-- А-а, -- говорю я, -- ну а что, старшина потом вам не отомстил?
-- Наоборот, -- говорит дедушка, -- он стал нас уважать. Уж если у них
женщины такие дикие, решил он, что же связываться с мужчинами.
Дедушка снова затюкал топориком, а мне вдруг становится тоскливо.
Выходит, абреки необязательно гордые мстители и герои, выходит, что они
могут сжечь сарай или ни с того ни с сего убить человека? Мне почему-то
горько и неприятно, что среди моих любимых героев встречаются мошенники и
негодяи. Я чувствую, что это как-то заставляет меня присматриваться ко всем
абрекам, что, конечно, оскорбительно для честных и благородных разбойников.
Я горестно прохожу перед строем абреков и ищу среди них поджигателя
дедушкиного сарая. Я верю в честность большинства из них, но ничего не
поделаешь, приходится проверять вывернутые карманы рыцарей. И я чувствую,
что рыцари с вывернутыми карманами, даже если и оказались честными, уже не
совсем рыцари, и сами они это чувствуют, и от этого мне нестерпимо горько.
Что-то похожее я испытал, когда однажды отец мне сказал, что царь был
плохим человеком. Эта весть поразила меня как громом. До этого я считал, что
царь людей и царь зверей выбираются по одному и тому же закону. А так как
среди зверей считался царем лев, то есть самый сильный, самый храбрый и
самый благородный зверь, то я, естественно, считал, что люди в выборе своего
царя пользуются не менее разумными признаками.
А еще однажды меня привели в театр. И вот после замечательного зрелища
люди почему-то начали хлопать в ладоши, а те, что жили на сцене, теперь
просто так вышли и стали раскланиваться. Среди них особенно противным был
один человек, которого за несколько минут до этого убили, а теперь он не
только бесстыдно восстал из мертвых и как дурак стоял среди живых, у него
еще хватило бесстыдства держаться одной рукой за руку своего убийцы, а
другой тихо отряхивать себе штаны.
И все они вместе улыбались и кланялись, а я себя чувствовал обманутым и
оскорбленным. А глупые зрители почему-то тоже улыбались и хлопали в ладоши,
словно приговаривая: "Хорошо вы нас обманывали, нам очень понравилось, как вы нас обманывали... "
И вдруг я замечаю, что в просвете между деревьями появляется корабль. А
за ним и другие. Целая флотилия военных кораблей. Они медленно-медленно,
оставляя жирный, как бы выдавленный из труб, дым, проползают по миражной
стене моря. Застыв от радостного изумления, я слежу за ними. Особенно
поражает один, низкий, непомерно длинный, он занимает почти весь просвет между деревьями.
